Warning: Invalid argument supplied for foreach() in /var/www/vhosts/mospat.ru/httpdocs/church-and-time/wp-content/plugins/hyper-cache-extended/cache.php on line 392
Аксиология красоты в наследии святителя Феофана Затворника — Церковь и Время
mospat.ru
Опубликовано в журнале "Церковь и время" № 60


Е. В. Никольский

Аксиология красоты в наследии святителя Феофана Затворника

Сегодня многих интересует вопрос о том, играет ли ви­димая красота вещей принципиальную роль в деле спасения человека или она нужна лишь на первой, «чувственной» ступе­ни богопознания, а затем необходимость в ней естественным образом отпадает.

Для христианского сознания красота не есть самоцель. Она лишь образ, знак, повод, один из путей, ведущих к Богу. Христианской эстетики в собственном смысле не существует, как не существует христианской математики или христианс­кой биологии. «Однако для христианина ясно, что отвлечен­ная категория “прекрасного” (красоты) теряет свой смысл вне понятий “добро”, “истина”, “спасение”. Все соединяется Бо­гом, в Боге и во имя Бога, остальное — без-образно. Остальное и есть ад кромешный (кстати, русское слово «кромешный» и означает все то, что остается «кроме», то есть вовне, в данном случае вне Бога). Поэтому так важно различать красоту вне­шнюю, ложную, и красоту истинную, внутреннюю. Истинная красота — категория духовная, непреходящая, независимая от внешних меняющихся критериев, она нетленна и принадлежит иному миру, хотя и может проявляться в мире этом»1.

Нужна ли красота мира тому, кто хочет отрешиться от мира? Что есть утрата красоты — достижение бесстрастия или потеря связи с Красотой Истинной, с Богом? Задумывались ли мы когда-нибудь о том, что творить красоту вокруг себя есть сущностная потребность души, приближающейся к Божеству?

В определенной мере ответы на эти вопросы мы нахо­дим в наследии святого Феофана Затворника.

Но «красота, — скажем словами святителя Феофана, — есть, конечно, не незначительный естественный дар. Она зани­мает место всякой рекомендации перед людьми. Рекомендуе­мая особа должна уже сама позаботиться о том, чтобы реко­мендация не оказалась ложною. Это сделает она стяжанием, проявлением и сохранением нравственной красоты. Сама же по себе внешняя красота — ничто. Она похожа на политуру, придающую блеск вещи, которая может быть, однако, сделана из очень непрочного и грубого материала»2.

По мысли святителя, движение к красоте Божественной происходит путем идеализации земной красоты, возведения ее в ранг совершенства, при этом упускается из виду, что она несет на себе следы грехопадения. И если художник не видит этой греховности, то это не значит, что ее нет: «Изящные про­изведения искусства услаждают не одною красотою внешней формы, но особенно красотою внутреннего содержания, кра­сотою умно-созерцаемою, идеальною»3, — разъяснял Феофан Затворник.

Святитель отмечал, что чувство изящного «.есть или воспоминание о потерянном рае, или предощущение будуще­го Небесного Царствия»4.

В трактате «Любовью назидая» святитель отмечал, что если «изящные предметы строятся под руководством этого чувства, то вот и источник содержания для них! <…> Как те­перь должен быть извращен вкус у грешника, видно из настро­ения его души, которая в нем исполнена страстей и предана похотям. Он не найдет красоты в духовном. Не без удоволь­ствия иногда смотрит он и на картины духовные, но только если они оттенены по его духу, равно и пение церковное готов слушать, но если оно имеет мотивы страстные. Ему везде скуч­но, где не встречает он предметов одного с ним духа. И напро­тив, как цел вкус у живущего по духу Христову»5.

Таким образом, грех извращает и предметы изящные, и сам вкус; напротив, христианство и изящное, и вкус восстанав­ливает. Аналогично и неверное направление рассудка искажа­ет разум, дурное направление воли извращает совесть, так же и здесь неверное направление вкуса искажает духовные чувства.

Однако не все гибнет в человеке при его падении. Как писал святитель, следы прежней красоты «остаются на всех силах его, только они разрознились и распались. Это то же, что разбитое зеркало. Когда же возобновляется внутренний строй жизни духовной, тогда это то же, что зеркало цельное, которое ясно отражает все черты и части лица смотрящегося»6.

Возбуждению и укреплению в нас любви ко Господу, по мнению святителя Феофана, способствуют:

1)                       познание и чувствование «бесконечной Божией кра­соты. «Бог есть красота красот» (Тихон Задонский), — кото­рою ангелы, святые и все Божий угодники насытиться не мо­гут. Он сотворил красное солнце, луну и звезды, но Сам име­ет несравненно превосходную красоту. «Во исповедание и в велелепоту облеклся еси, одеяйся светом яко ризою» (Пс. 103:1-2), — поет к Нему царь Давид; и еще: «Возжада душа моя к Богу крепкому, живому: когда прииду и явлюся лицу Божию?» (Пс. 41:3);

2)                       познание бесконечной любви Божией к нам, которою Он нас согревает непрестанно. Он нас из небытия в бытие при­вел, образом Своим почтил, вознес над всею тварью, падшего не оставил, но Сам пришел к нему и восставил, Духа Святого Утешителя ниспослал, банею пакибытия возродил, благово­лил быть и именоваться Отцом нашим, Царство Небесное уго­товал и объявил нас за веру Его наследниками,— и теперь свет, воздух, жилище, пища и одеяние — все идет к нам от щедрот Его. За все сии блага Он не желает ничего, кроме люб­ви нашей;

3)                        неизреченная сладость самой любви. Она сама по себе есть духовная, сердечная радость, утешение и воскли­цание сердечное, Бога имеет своим сокровищем и о Нем уте­шается и веселится, и Бог в любящем сердце благодатно все­ляется и обитает (см.: Ин. 14:23), — а где Бог, там всякое веселие и блаженство. Сподобившиеся сего блаженства взы­вали: «Что ми есть на небеси и от Тебе что восхотех на зем­ли?» (Пс. 72:25).

И наконец:

4)                        рассмотрение примеров великой любви к Богу, ока­занной святыми. Любовь, переполняя сердце, реализуется в прекрасных словах и поступках. «Самое высокое внутреннее требует внешнего как выражения и как облачения своего. На деле оно и не бывает никогда одно, а всегда в союзе с вне­шним; только в ложных теориях отделяют их»7, — говорит святитель Феофан Затворник. Красота и величие православ­ных богослужений, священная поэзия молитв, дела и подви­ги благочестия — выражение нашей любви к Богу.

В древности считали, что красота — убедительная сила истины; по словам митрополита Антония Сурожского, «когда мы читаем Евангелие или когда мы слышим проповедь, если мы можем всем нутром воскликнуть: какая красота, как это прекрасно! — это значит, что до нас это дошло и что мы при­общились к этой истине. Если эта истина остается только логи­ческой, умственной, головной — она еще не наша, мы еще к ней не проснулись, не ожили»8.

Само понятие «эстетика», предполагающее известную независимость, если не обособленность «прекрасного» от «ис­тинного» и «доброго», появляется в «западной философской традиции лишь в XVIII веке и связано с именем Александра Баумгартена — мыслителя предкантианской эпохи. Любопыт­но, что обособление эстетики в самостоятельную философс­кую дисциплину должно было в данном случае несколько по­теснить тотальные притязяния рассудка (с его «понятиями») на познание. Тем самым эстетическое осознавалось как низ­ший, чувственный, способ познания, очень скоро приобретший свою автономность»9.

Автономизация прекрасного и минимализация его гно­сеологической продуктивности как бы возмещались идеали­зацией того субъективизма, с которым эстетическое сопряга­лось тем больше, чем глубже происходило его размежевание с областью истины и добра. Субъективизм пытались обосно­вать учением о гении, не ведающем правил и соревнующем самому Творцу. Однако не только библейское Откровение о Боге-Творце, о чем надо будет сказать особо, но и «эстети­ческое» сознание греческой античности были принципиаль­но свободны от какой бы то ни было формы субъективизма, а значит, и от той автономизации истины, добра и красоты, ко­торая сопровождает опыт и сказывается в сознании человека Нового времени.

Напротив, умозрение о высшем совершенстве — боже­ственном Благе — исходило в античности из интуиции некоей этической, онтологической и эстетической целостности. «Сила Блага, — говорит Платон в “Филебе”, — перенеслась у нас в природу прекрасного, ибо умеренность и соразмерность всю­ду становятся красотой и добродетелью <.> Но <.> к соеди­нению их примешена также истина <…> Итак, если мы не в состоянии уловить Благо одной идеей, то поймаем его тремя: красотой, соразмерностью и истиной; сложив их как бы воеди­но, мы скажем, что это и есть действительная причина того, что содержится в смеси, и благодаря ее благости самая смесь становится благом»10.

Прекрасное не только неотделимо от этико-онтологичес­кой содержательности космического и политического сущего, но и не является элементарной частью такого сущего: оно есть форма, или энтелехия, его существования. Иначе говоря, дей­ствительность сущего проявляется в красоте.

Крупнейший знаток античной культуры А.Ф. Лосев от­мечал: «Приходится еще и еще раз констатировать удивитель­но упорную особенность античной эстетики, это — понима­ние выразительных форм как форм бытийственных, веществен­ных»11, то есть, заключим от себя, понимание эстетики как он­тологии. В полном соответствии с таким пониманием Лосев свое многотомное исследование античного умозрения о бытии и называет «Историей античной эстетики». В то время как не­мецкая эстетика, — пишет он здесь, — имеет вполне опреде­ленную тенденцию трактовать возвышенное, а равно и все эс­тетические модификации, вне всякого содержания и независи­мо от содержания, античная эстетика обязательно требует, что­бы для прекрасного изображения выбирался и предмет прекрас­ный, чтобы возвышенный стиль был связан с возвышенным содержанием»12. Дерзнем предположить, что святитель Фео­фан в своих эстетических воззрениях был близок к античному пониманию красоты, не отделял ее от аскетики и этики. В пользу нашего предположения свидетельствует и его фрагмент из сбор­ника «Девять слов по случаю пожаров в Тамбове» (Слово вто­рое — «В день попразднества Успения Пресвятой Богороди­цы. (Следует ждать и терпеть, пока выполнит над нами Гос­подь все преднамеренное о нас)»).

В этом цикле проповедей святитель, утешая тамбовчан по случаю засухи и стихийного бедствия, призывает свою па­ству к покаянию и исправлению жизни. Казалось бы, вполне традиционная тема, и ввиду тех обстоятельств, при которых она возвещена, в определенном смысле стандартная. Но тут мудрый архипастырь использует категории эстетики и описы­вает опыт художественного творчества. Поэтому мы приведем довольно большой фрагмент, чтобы лучше понять мысль угод­ника Божия: «Художники, начертав в уме образ того, что преднамерены выделать, приступают потом к делу разными, к раз­ным приемам приспособленными, орудиями, обсекая, вырезы­вая и окончательно отделывая часть за частию, пока взятое ве­щество не примет вида, сходного с тем невещественным обра­зом, какой носят они в уме своем. Мне пришли на мысль эти работы по случаю нынешнего праздника Нерукотворенного образа Господа и Спасителя нашего и вместе по случаю стес­нительного положения, в которое поставили нас пожары. Сли­чив одно с другим, нахожу, что последние в руках Промысла Божия суть то же, что действия резца и других орудий в руках художника, что чрез посредство их Господь хочет отпечатлеть в нас помышление, какое предначертал Он о нас в уме Своем. Отсюда, к немалому нашему утешению, заключаю: настоящее наше горестное положение означает, что Господь как худож­ник, промыслительно взял нас в руки Свои как необделанное, годное, однако ж, к обделке вещество, — и вот бедами, как ударами молота, одно за другим отсекает в нас все излишнее и противное тому образу, в который Он хочет возвесть нас»13.

После окончания служения на кафедре, в период затво­ра, не общаясь с людьми лично, святитель Феофан общался со всеми, искавшими его духовного наставления и советов, пись­менно. Он охотно отвечал на послания каждому, кто обращал­ся к нему, имея нужду в духовном окормлении. Когда в России стало известно, что в Вышенской пустыни появился дивный затворник, исполненный отеческой любви к людям, со всех концов России полетели туда письма с выражением духовных и телесных скорбей, с горькими сетованиями на неправды свои и людские, на мирскую суету и душевное томление.

Ежедневно святитель получал от двадцати до сорока пи­сем и на каждое письмо спешил с нежной, истинно отеческой любовью ответить. Письма преосвященного Феофана — это истинное сокровище: они отличаются необыкновенной живос­тью слова, теплотой чувства, четкостью мыслей, образностью сравнений и, при всей простоте изложения, необыкновенной глубиной, тонким пониманием человеческой души.

Творения святителя Феофана раскрывают перед нами всю глубину и ни с чем не сравнимую возвышенную красоту духовной жизни, а потому всякий стремящийся жить подлин­ной духовной жизнью, не может не знать и не ценить их, а кто еще с ними не знаком, должен познакомиться. Это как бы «пробный камень» правильного подхода к духовной жизни, православной ее оценки и понимания в наше лукавое время, когда столь многие увлекаются ветрами всевозможных лже­учений.

Нередко можно слышать, что православие индифферен­тно к красоте. Действительно, казалось бы, область эстетичес­кого, в отличие от этики, не подразумевает каких-то общезна­чимых ценностей, непосредственно относящихся к спасению (но именно в учении о спасении — сотериологии — сосредо­точена вся суть православного вероучения). С одной стороны, это действительно так. Красота может быть благом, но может быть и злом для христианина (да и всякого человека), если с ней связаны неподобающие, страстные состояния души. В этом отношении красота нейтральна в плане спасения. Однако если наше устроение по вектору своего движения соответствует за­мыслу Божию, если красота используется нами исходя из ее естественных функций, то в этом случае роль и значение кра­соты для православного мировоззрения очень велики. Ведь красиво в истинном смысле именно то, что следует своему ес­тественному предназначению, то есть замыслу Божию, — это одна из основных предпосылок мысли святого Феофана, на­столько сама собой разумеющаяся для него, что не часто про­говаривается им эксплицитно, но зато очень часто использую­щаяся явно в богословских сочинениях, посвященных самым разным вопросам.

Итак, земная красота сама по себе преходяща; она зави­сима от своего Источника. Принцип красоты в тварном мире может быть использован как естественным образом, согласным с замыслом Божиим, так и искусственным. Однако, в свою оче­редь, оба могут быть использованы человеком естественным или неестественным образом, то есть во благо или во грех, в зависимости от его душевного расположения.

А основное предназначение, по мысли святителя, есте­ственной красоты заключается в созидании правильного уст­роения души воспринимающего ее человека: она может и раз­жигать страсти, также и наоборот; и о неестественной, внеш­ней красоте, при том, что это есть извращение замысла Божия о смысле красоты, может говориться в положительном ключе, поскольку она позволяет проиллюстрировать определенные важные духовные принципы.

 

Примечания

  1. Языкова И.К. Богословие иконы. М., 1995. С. 49.
  2. Что есть духовная жизнь и как на неё настроиться? Письма епис­копа Феофана. М., 1878 (репринт: Л., 1991). С. 48.
  3. Там же. С. 40.
  4. Феофан Затворник, свт. Любовью назидая. М., 2008. С. 250.
  5. Феофан Затворник, свт. Начертание христианского нравоучения. (Электронный ресурс: http://ni-ka.com.ua/index.php?Lev=potrebnosti, дата обращения 06.01.12.).
  6. Феофан Затворник, свт. Два слова о святом таинстве крещения. (Электронный ресурс: http://ni-ka.com.ua/index.php?Lev=twowords, Дата обращения 06.01.12.)
  7. Феофан Затворник, свт. Краткое учение о Богопочитании. Глава «Ревность о Боге». (Электронный ресурс: http://www.mozilla.org/ru/ firefox/central/, дата обращения 06.01.12.)
  8. Сурожский Антоний, митр. О путях веры. (Электронный ресурс: http://www.metropolit-anthony.orc.ru/pouty/very.htm, дата обращения 06.01.12.)
  9. Маркидонов А.В. Красота в христианской традиции. (Электрон­ный ресурс: http://eoro.ru/, дата обращения. 06.01.12.)
  10. Платон. Собр. соч. М., 1994. Т. 3. С. 75.
  11. ЛосевА.Ф. История античной эстетики. Ранний эллинизм. М., 1979. С. 457.
  12. Там же. С. 457.
  13. Феофан Затворник, свт. Девять слов по случаю пожаров в Там­бове // Феофан Затворник, свт. Слово веры: слова и проповеди. М., 2002. С. 399.