Warning: Invalid argument supplied for foreach() in /var/www/vhosts/mospat.ru/httpdocs/church-and-time/wp-content/plugins/hyper-cache-extended/cache.php on line 392
Империя как цивилизационный вызов и смысл исторического процесса — Церковь и Время
mospat.ru
Опубликовано в журнале "Церковь и время" № 58


Игумен Митрофан (Шкурин)

Империя как цивилизационный вызов и смысл исторического процесса

Империи1 характеризуются огромной территориальной протяженностью, включением в свой состав многих народов, принадлежащих к различным конфессиям и отличающихся раз­ным уровнем цивилизационного развития. Каждая империя трансконтинентальна, многонациональна и поликонфессиональна.

Как отмечает А. Н. Сахаров2, «империи отличались бе­зудержным духом экспансионизма, безостановочного расши­рения своих пределов и в этой связи духом военщины и ми­литаризма. Миролюбивых империй история человечества не знает. Одновременно империи неразделимы с автократией. Они порождали автократическую форму правления, а авто­кратия цементировала, развивала, расширяла империи. В рам­ках империи жестко осуществлялся примат государственно­го над частным, индивидуальным. Ограничение прав и инте­ресов личности — это качественный знак имперских тенден­ций. Обладание трансконтинентальными территориями и под­чинение многочисленных народов не терпело свободы и во- леизлияния людей. Империи являлись глубоко идеологизи­рованными государственными конгломератами, а примени­тельно к эпохам античности и средневековья — высшей сте­пени конгломератами сакрализованными. Власть императора провозглашалась и утверждалась как Богом данная, священ­ная и неприкосновенная. И все-таки при всех этих характер­ных чертах империй, влияющих в сильнейшей степени на судьбы миллионов людей и во многом определявших миро­вую историю, главный смысл существования империй, смысл объективно-исторический и цивилизационный заключался в организации жизни этих огромных пространств, организации многогранной и длительной. Империи, переплавляющие в своем чреве огромные регионы и миллионы человеческих судеб, во многом моделировали, каждая по- своему, общеци­вилизационные мировые процессы»3.

Их сутью становился каждый раз цивилизационный вы­зов, который неизменно стоял перед миллионными массами людей в канун образования империй. И каждый раз этим вызо­вом становилось стремление людей к улучшению качества сво­ей жизни, к развитию и совершенствованию человеческой лич­ности и на основе этого — человеческого общества в целом. Это являлось и является до сих пор смыслом исторического прогресса и сокровенным смыслом самой истории.

Это качество жизни обнимало технологические, духов­ные, культурные, общественные новации. Их появление со вре­менем транслировалось всеми возможными способами во все времена на все континенты.

Происходила нескончаемая интеграция человеческих возможностей у разных рас и народов, которая ускорялась и расширялась с каждым тысячелетием и столетием. Империи явились мощным рычагом такой интеграции от времен древ­них Египта, Вавилона, Китая через античные и средневековые государства до конца XX века. Способы этой интеграции вполне соответствовали уровню общественного сознания своего вре­мени, технологическим возможностям. Благие цивилизацион­ные цели стихийно достигались порой совершенно античело­веческими и антигуманными способами, упаковывались в им­перские формы, о которых шла речь выше. Но они достига­лись. Для истории это было главным. Миграции в рамках им­перий становились одним из путей этой интеграции, этой транс­ляции человеческого цивилизационного опыта4.

На протяжении столетий в разных регионах мира на­блюдалось еще одно малоизученное сегодня и интересное явление «империофилии», которое сопровождало существо­вание империй, особенно на стадии их формирования. Так, известна туркофилия в XVI веке на Арабском Востоке и во Фран­ции (во время апогея могущества Османской империи) — и это тогда, когда католическая Европа во главе с Габсбургами пыталась выстроить единый фронт против мусульманского натиска5.

При этом нужно учитывать, «многослойную» идентич­ность имперских подданных. Принадлежность к конкретной этнической общности как критерий для государственного строительства стала выдвигаться на первый план лишь три- четыре века назад, в процессе формирования наций Нового времени. До тех пор, на протяжении тысячелетий, гораздо большее значение имела идентичность сословная, конфесси­ональная, региональная или клановая. Человек в разных об­стоятельствах ощущал и презентовал себя по-разному. Жи­тель сибирского города Тобольска видел себя, прежде всего, как горожанина — в общении с крестьянином из пригород­ной деревни; как тоболяка — в общении с жителем соседнего города Тюмени; как сибиряка — в общении с жителем По­волжья; как православного и, следовательно, русского (до XIX века эти понятия были неразрывны) — в общении с иновер­цем или иностранцем6. Таким образом, многообразие этни­ческих сообществ не служило препятствием для создания и функционирования имперского организма. Лояльность к го­сударственному порядку и верность престолу служили общим знаменателем для сонма разноязыких подданных.

Ромейская имперская традиция и русское имперское пе­ревоплощение в XV-XVI веках

Среди разнообразия имперских исторических форм мож­но вычленить две основополагающие исходные мировые мо­дели: Перворимская и Второримская, или Константинопольс­кая. Перворимский вариант — мировая трансляция имперской мощи, организационной силы, цивилизационного устроения. Константинопольская альтернатива — в первую очередь транс­ляция веры; это христианский призыв ко всему человечеству. Два святых императора — равноапостольный Константин Ве­ликий (Флавий Валерий Аврелий Константин I, 272-337, им­ператор с 306 г.) и благоверный Юстиниан Великий (Флавий Петр Савватий Юстиниан I, 483-565, император с 527 г.) выра­ботали идеологические принципы существования христианс­кой Восточной Римской империи, которая много столетий на­зывалась «Империей ромеев», которую позже, уже после ее падения, произвольно окрестили «Византией».

Онтологически никакой третьей модели не существует, но наличествует множество симбиотических композиций, со­четающих в различных пропорциях признаки Перворимской и Второримской моделей.

Русская имперская комбинация вызревала, формирова­лась и развивалась под сенью константинопольского прообра­за, в русле теократической теории о государстве-церкви. При­знаки христианской империи в России можно разглядеть уже в XV веке, но фактом исторической действительности она ста­новится только в середине XVI века. Ее бытование продолжа­лось до начала XVIII века, когда царь Петр I (1672-1725, на престоле с 1682 г., первый император всероссийский с 1721 г.) начал переориентировать духовный строй империи с Рима Вто­рого, христианского, на Рим Первый, языческий…

16 января 1547 года в главном храме России — Успенс­ком соборе Московского Кремля, Великий князь Московский Иоанн IV Васильевич (1530-1584, великий князь Московский и всея Руси с 1533 г., первый царь всея Руси с 1547 г.), которо­го позже назовут «Грозным», по «древнему цареградскому чи­ноположению» был венчан на царство. Священный обряд со­вершал святитель Макарий (1482-1563), митрополит Москов­ский и всея Руси (1542-1563). На венчаемого были возложены Животворящий Крест, венец и бармы. Затем митрополит воз­вел Иоанна на царское место и говорил ему «поучение», а во время Литургии возложил на него знак ромейского властного достоинства — золотую цепь Мономаха, полученную из Кон­стантинополя русскими правителями еще в XII веке. После при­общения Святых Таин, Иоанн был помазан Святым Миром. Считается, что за основу коронационной интронизации была принята процедура венчания на царство Константинопольско­го императора Мануила II Палеолога (1350-1425), состоявше­гося в 1392 году.

В Константинополе чин венчания на царство появился в самом начале VII века, когда император Фока (ум. 610) был коронован в храме Иоанна Предтечи. В 610 году в соборе Свя­той Софии короновался император Ираклий (575-641), с тех пор этот храм становится единственным местом венчания на царство.

Первые русские владетельные князья вступали во власть по праву родового приоритета, а сама интронизация Достав­ление на великое княжение) не сопровождалась особой цер­ковной процедурой. Согласно преданию, первым венчанным князем стал Владимир Всеволодович («Мономах», 1053-1125), которому император Алексий I (Комнин, 1056/57-1118, визан­тийский император с 1081 г.) прислал из Константинополя ве­нец, золотую цепь и бармы — знаки высшего властного досто­инства7. Они принадлежали деду Владимира Мономаха по ма­тери императору Константину Мономаху (ок. 1000-1055, им­ператор с 1042 г.). Пересылка императорских (царских) инсиг- ний на Русь подчеркивала не только родственные связи между империей ромеев и Русью. Она свидетельствовала и о повыше­нии властного достоинства русских правителей.

Иоанн Грозный был «поставлен на великое княжение» в Успенском соборе еще в декабре 1533 года, в возрасте трех лет. Он был правителем законным, природным и мало кто готов был оспаривать эти родовые преимущества. Коронация же

Иоанна Грозного стала началом нового исторического бытия Русского государства. В своем коронационном «поучении» в Успенском соборе Митрополит Макарий провозгласил: «Вас Господь Бог в Себе на место избрал на земли, и на Свой пре­стол вознес».

Царское место — Богоустановленное; выше него на зем­ле ничего быть не может. Еще на заре христианской истории Евсевий Памфил, епископ Кесарийский (263-340), духовный наставник императора Константина Великого и участник I Все­ленского Собора в Никее (325), сформулировал взгляд, кото­рый потом стал фактически церковным каноном: царь есть об­раз Единого Царя всяческих.

Преподобный Максим Грек (1470-1556), один из блес­тящих русских мыслителей XVI века, называл христианского государя «одушевленным образом Царя Небесного».

Другой выдающийся богослов первой половины XVI века, имя которого неразрывно связано с провиденциальной концепцией о «Москве — Третьем Риме», старец Филофей (ок. 1465-1542) из Псковского Елеазарова монастыря, в послании царю Иоанну патетически восклицал: «И едина ныне Святая Соборная Апостольская Церковь Восточная ярче солнца во всей поднебесной светится, и один православный великий русский царь во всей поднебесной, как Ной в ковчеге спасенный от по­топа, правя и окормляя Христову Церковь и утверждая право­славную веру».

Венчание на царство завершало протяженный период складывания нового мировоззрения на Руси. Идея «царства» вызревала в русском православном сознании почти целый век. Этот длительный процесс национально-государственного са­мосознания развивался на фоне новой геополитической ситуа­ции, изменявшей место Московии среди стран и народов.

После падения в 1453 году Константинополя Русь оста­лась единственным в мире православным государством. На ее долю выпало предназначение сохранить свет Православия, что можно было осуществить только при восприятии ромейской (римской) духовной всемирной трансляционной функции: стать империей.

Московская Русь специально не искала и не домогалась для себя неких исключительных прав и лидирующих позиций в мировой истории. Никакой «империалистический соблазн», о чем сказано невероятно много, русское национальное созна­ние не определял и государственные устремления не формиро­вал. Его в христианско-эсхатологической природе православ­ного мировосприятия вообще не существовало. «Соблазн» про­явится значительно позже, уже при Петре I. Русь же не «пере­хватила» эстафету православной империи, а наследовала ее от погибшей Ромейской державы.

Москва стала «Третьим Римом» потому, что не могла им не стать. Как заявлял старец Филофей, «Ромейское цар­ство нерушимо, яко Господь в римскую власть записался». «Ромейское царство» неразрывно связано с величайшим ми­ровым событием — рождением Христа, а потому это царство исчезнуть не может, ибо оно освещено фактом земного явле­ния Спасителя.

Подобные космогонические представления полностью разделял и царь Иоанн IV, когда говорил о своем родстве с императором Августом (63 г. до н.э.-14 г.). В письме шведско­му королю Юхану III (1537-1592, на престоле с 1568 г.) в 1573 году он заявлял: «Мы ведем род от Августа-кесаря, а ты су­дишь о нас вопреки воле Бога, — что нам Бог дал, то ты отни­маешь у нас; мало тебе нас укорять, ты и на Бога раскрыл уста». Тут не подразумевалась прямая кровнородственная связь. Име­лась в виду преемственность властной прерогативы, которую царь Московский получил по Божией милости из Ромейского царства.

Чуть позже, в 1577 году, в письме к польскому воена­чальнику князю Александру Полубенскому (ум. ок. 1608), Иоанн Грозный объяснил причину избранности римского им­ператора Августа. Христос «божественным Своим рождением прославил Августа-кесаря, соизволил родиться в его царство­вание; и этим прославил его и расширил его царство»8.

Воссоздание единого русского государства происходи­ло одновременно с осмыслением вселенской промыслительной исторической судьбы. Эти процессы фактически синхронизи­ровались и, став титульно Московским царством, Русь уже имела свою стройную идеократическую историософскую кон­цепцию. Рим Третий — это христолюбивая земля, это обитель истинного благочестия, в которой только и есть надежда и спа­сение. А потому только то царство благословенно, которое имеет благочестие полной мерой.

Осознание взаимосвязи истории текущей, зримой, и ис­тории мистической, духоносной, стало камертоном русской богословской мысли в первые десятилетия после гибели Царь- града. Русские долго как будто боялись заявить Москву новым Римом. От падения Константинополя (Царьграда) в 1453 году, до провозглашения Московского правителя царем в 1547 году прошел целый век.

Явления внутригосударственного порядка играли в этом долгом «ожидании царства» огромную роль. Борьба за укреп­ление великокняжеской власти Москвы, защита от различного рода попыток ослабить, расшатать ее, являлись содержанием русского консолидирующего процесса.

Русское государство, сцементированное единством вла­сти и веры, включало обширные территории: от Новгорода на Западе до реки Оби на Востоке. Московский Великий князь стал «Самодержцем», т.е. полностью независимым как в делах внутрирусских, так в делах внешних. Однако смысловое со­держание этого предиката власти только двумя признаками суверенитета не исчерпывалось. Существовала и еще одна важ­нейшая ипостась, раскрывающая вассалитет правителя земно­го по отношению к Царю Небесному. Для христианина подоб­ное подчинение есть не только высший нравственный выбор, но и абсолютная форма зависимости.

Титул «самодержец» нередко заменяют греческим «автократор», который применительно к русскому определению не является аутентичным, по смыслу он ближе к ромейскому «василевсу». В литературе по этому поводу давно ведутся дис­куссии.

Московский Великий князь как христианин навсегда ос­тавался «подданным» Небесного Вседержителя. Именно эта сфера отношений — человека и Бога — формировала и опре­деляла всю совокупность русских космологических воззрений периода Московского царства. Новое самосознание выразительно отразила позиция Великого князя Московского Иоанна III Васи­льевича (1440-1505, на великокняжеском престоле с 1462 г.) в 1488 году, отвергшего тогда предложение императора «Свя­щенной Римской Империи германской нации» Фридриха III (1415-1493) о даровании короны. «Мы подлинные властители в нашей земле, и мы помазаны Богом — наши предки и мы <…> И мы никогда не искали подтверждения тому у кого-либо, и теперь не желаем такового»9.

В начале, пришло осмысление верховной власти как Бо- гопоставленной, «царской», а затем — «земли-царства», име­ющего сакральное предназначение. Это уже был совершенно самостоятельный русский опыт интерпретации универсальной вселенско-библейской мироконструкции. Здесь нет разрыва с классическим богословием; оно выступает как благодатная и надежная опора, позволяющая промыслительно оценить собы­тия-знамения, которых во времена апостольские и святоотечес­кие не существовало.

Учение о царской власти как форме церковного служе­ния, которое стало господствующим в русском церковно-бого­словском сознании к началу XVI века, нередко служит поводом для огульных обвинений в «цезарепапизме». Подобная нарочи­тая модернизационная оценка не улавливает сердцевины цер­ковно-политической идеологии. Царская власть, хотя и имела отношение к земной жизни людей, являлась в этой идеологии фактом внутрицерковного порядка. Если смысл истории — зап­редельный (подготовка к Царству Божию), то самый процесс истории, хотя и связан с ним, но связан непостижимо для чело­веческого ума. Царская власть и есть та точка, в которой проис­ходит встреча исторического бытия с волей Божией.

Подобный взгляд позволил русскому богословию гармо­низировать существо двух внешне противоположных начал: Цар­ства Божия и царства мира сего. Идея о церковной функции царя, о превращении его в особый церковный чин родилась и офор­милась в первые века от Рождества Христова в империи Кон­стантина. Богословская мысль там выражала уже существую­щую реальность. На Руси же она стала идеологическим явлени­ем через сотни лет, но еще до того, как «Русское царство» обре­ло свои зримые институциональные и титульные черты.

Предметом давней дискуссии является происхождение на Руси титула «царь» и его предикативное использование при­менительно к носителям верховной власти. Отдельные авторы считают этот термин эндемичным, другие обнаруживают его корни в древнем, санскритском языке. Некоторые исследова­тели убеждены, что «кесарь» — грецизм, происходящий от гре­ческого «кайсар».

Широко циркулирует гипотеза о его латинском проис­хождении: «царь» — фонетическая модификация латинского «caesar» («цесарь»). При этом некоторые интерпретаторы идут в своих предположениях еще дальше и заключают, что царь-цесарь является синонимом титула император. В русском по­нятийно-фонетическом контексте понятия «царь» и «цесарь» находились рядом, но существовали семантически неслиянно.

На Руси не прижились ни римский титул «император», ни греческо-ромейский «василевс». Только «царь» с самого на­чала являлся единственной и универсальной категорией, фо­кусирующей все высшие прерогативы власти. В отличие от им­перии Константина, в России наименование монарха «царем» отсылало, прежде всего, к религиозной традиции, к Ветхому Завету, где Царем назван Бог; имперская традиция для России была не столь актуальна.

Русская лексическая практика уже на ранней стадии сво­его развития разграничивала понятия «царь» и «кесарь» (це­зарь). Это разномыслие показательным образом отражено в восклицании первосвященников на суде Пилата: «.нет у нас царя, кроме кесаря» (Ин. 19:15).

Уже ранние русско-славянские транскрипции Писания отражали эту дихотомию. Установить же точно время русско- фонного рождения термина и начало его бытования на Руси не представляется возможным. Известно, что древнейшие сохра­нившиеся письменные источники нередко используют это оп­ределение. В Лаврентьевской летописи первый раз «царь» встречается еще в «до-хронологической» эпохе, в рассказе о легендарном основателе Киева Кии. Опровергая слухи о нем как о простом лодочнике, «перевознике», летописец заявляет, что если бы таковое было, то Кий «не ходил в Царьград к царю», от которого «принял великую честь». В Ипатьевской летописи слово «царь» впервые встречается под 1110 годом, в рассказе о жизни и делах Александра Македонского, который и обозна­чен этим титулом.

«Царь» не раз употребляется в ранних летописях при упо­минании различных властителей: от персидского Хозроя II (Хосров II Парвиз, 591-628) до монгольского Батыя (ок. 1209­1255). Ни о какой сакральной инсигнии тут речи не идет: это всего только обозначение власти и силы. Совсем иное дело царь «Грецкой земли» — правитель, пребывающий в мировой хрис­тианской столице «Царьграде» и наделенный благочестием, которого иные правители-цари не имели. Уместно заметить, что такие понятия, как «империя» или «Византия», на Руси ни­когда не фигурировали.

Понятия же «самовластец» и «самодержец» утвердились в ритуально-титульном обиходе еще во время Киевской Руси как обозначение суверенных прав властителя. «Царь» же по­явился лишь тогда, когда в сознании укрепилась не просто идея «богопоставленности» верховной власти, но и сопряженная те­перь уже с ее мировым и особым предназначением.

В этой теологической конструкции «царь» осмысливал­ся главой христианского православного рода человеческого не по земному владетельному титулу, а по сакральному замыслу. Это не просто властитель страны, но «самодержец всей все­ленной».

В ранней греко-римской традиции использовались опре­деления «империя» и «император», а в VII веке, при императо­ре Ираклии (575-641, на престоле с 610 г.) у ромеев появляется титул «василевс».

На Руси же изначально оперировали понятиями «цар­ство» и «царь», являвшимися русскими эквивалентами лишь по форме. Царь — особая, исключительная категория в систе­ме православного, христоцентричного сознания. В русском ис­торическом самосознании должен был совершиться целый пе­реворот, чтобы оно начало воспринимать Русь вселенским «бла­гословенным царством». Знаки этого пути ясно различимы уже в умонастроениях второй половины XV века.

Официально же царский титул ни за властью, ни за госу­дарством до коронования Иоанна IV не утвердился, но базо­вые смысловые признаки царства-империи обозначились зна­чительно раньше. Русь де-факто приняла существо царства еще до венчания-интронизации первого русского царя Иоанна Гроз­ного в 1547 году, когда она стала таковым и де-юре.

Обосновывая промыслительное предназначение Руси-России, средневековые мыслители ставили в центр внимания про­блему земной миссии священного царства, не имевшей ничего общего с территориальной, «имперской» экспансией. Как спра­ведливо отмечал один из первых исследователей данного сюже­та, Московские цари хотели быть наследниками византийских императоров, не выступая, однако, из Москвы и не вступая в Константинополь. Из всех прав прежних греческих императо­ров они усвоили только одно: право считаться представителями и защитниками всего Вселенского Православия, причем их по­кровительство Вселенскому Православию на первых порах не шло далее дачи милостыни различным просителям с Востока.

Философия православного патернализма, которой Русь при­держивалась с Ивана III, отнюдь, не делала Московских правите­лей безрассудными политиками. Никаких планов, а тем более дей­ствий по насильственному отвоеванию у «безбожных агарян» Царьграда, к чему ее призывали и греки, и политические силы в Западной Европе, она не имела и не вела. Любая военная акция против Турции в тот период оказалась бы безумной авантюрой, и московские правители это прекрасно осознавали.

Зародившись значительно раньше, в официальных доку­ментах философия православного патернализма была отраже­на лишь в 1589 году — в Уложенной грамоте Московского Освященного Собора с участием Константинопольского Пат­риарха и греческого духовенства, на котором был учрежден Московский Патриархат во главе со святителем Иовом (ок. 1525-1607), первым Святейшим Патриархом «царствующаго града Москвы и великого Росийского царствия».

Событие это, происшедшее во время царствования «пос­леднего Рюриковича», Феодора Иоанновича (1557—1598, на царстве с 1584 г.), сына Иоанна Грозного, имело огромное ис­торическое значение в деле окончательного утверждения цар- ско-православной идеи, становившейся отныне всемирно при­знанным фактом. Значение возведения «Митрополита Москов­ского и всея Руси» в сан Патриарха было подчеркнуто Кон­стантинопольским Патриархом Иеремией II (Транос; 1530­1595, Патриарх с 1572 г.), выводившим установление Патри­архата из вселенской православной традиции. «Так Ветхий Рим пал от аполлинариевой ереси, а второй Рим — Константино­поль — находится в обладании у безбожных турок, то великое Российское царство — Третий Рим — превзошло благочести­ем все прежние царства, они соединились в одно царство <…> и один теперь именуется христианским царем во всей вселен­ной». Отсюда и следовал вывод, что возникновение Патриар­шества в Москве «превеликое дело», учрежденное «по Божию Промыслу», как и «молитвами чудотворцев русских», так и по царскому «прошению у Бога».

Утверждение в Москве царя свидетельствовало: идея Третьего Рима из области богословско-историософских пост­роений и размышлений перешла в область политической прак­тики, стала живым воплощением идеи «Вечной Империи». Превращение Руси в «царство» стало началом ее нового ис­торического бытия. Из удаленного, раскинутого в северных широтах обширного государства Русь выходила на арену ми­ровой христианской истории. Согласно православным чаяни­ям, Русь превращалась из простого государства в царство-им­перию, становилась «ковчегом спасения» для всего «народа христианского».

Россия — «самая эффективная государственная машина Северной Евразии»

Империя в России сложилась позднее, нежели в других регионах Евразии. Это и понятно. Общее цивилизационное раз­витие на Востоке Европы оказалось значительно медленнее, население было меньше и разреженней, и климат тяжелее, и почвы хуже, и система связей с внешним миром имела серьез­ные природные и внешнеполитические ограничения (набеги кочевников, владычество Золотой Орды, блокада с Запада). И тем не менее Россия по существу повторила как сам ход скла­дывания имперских начал, заимствуя их во многом от Визан­тии, Священной Римской империи, Золотой Орды, Порты, так и внутренний характер имперских тенденций: обустройство и организация огромных евразийских пространств путем созда­ния жесткого военного каркаса, продуманная система поддан­ства, гибкая налоговая политика, опора на местные элиты и включение их в систему управления империей, создание мно­гонациональной армии, религиозная и языковая толерантность, разработка имперски амбициозной идеологии («Москва — Тре­тий Рим», «Святая Русь») и многое другое. Все это частично было вполне сознательно заимствовано от прежних эпох, а ча­стично складывалось стихийно, но по тем же законам функци­онирования мега-государств.

Миграционные процессы стали составной частью этой модели. На Восточноевропейской равнине миграционные про­цессы, не имевшие естественных преград, происходили с глу­бокой древности. Человеческие потоки здесь шли из худших мест в лучшие, из опасных в безопасные. Уже в пору Древней Руси население переливалось подальше от набегов кочевни­ков, под укрытие лесных чащ, а с другой стороны, при поддер­жке властей, например, во времена святого равноапостольного великого князя Владимира I Святославича (960-1015) расселя­лось в приграничных районах и брало на себя оборону госу­дарства. Именно тогда русские князья начали строить города-крепости на юге, северо-востоке, в междуречье Оки и Волги, дав направление будущему освоению этих мест.

Одновременно началась знаменитая русская колонизация ранее глухих районов: новгородцы осваивали, с одной сторо­ны, просторы «ничейных» земель на востоке, по берегам се­верных озер, побережью Белого моря и Ледовитого океана, в Приуралье, с другой — внедрялись в земли живущих по сосед­ству угро-финнов и балтов. Новый всплеск миграционные процессы получили уже в пору подъема русских земель после та­таро-монгольского нашествия.

В относительно спокойное Окско-Волжское междуречье потянулись люди из других краев. Спасаясь от постоянных та­тарских набегов и карательных экспедиций, шли беженцы из Галицко-Волынской Руси, Киевской и Черниговской земель. Шли крестьяне, ремесленники, торговцы, уходили под защиту северных лесов бояре со своими дружинниками. На волне этих процессов расцветали Москва, Тверь, Ярославль, Нижний Нов­город и другие города края. Власти регулировали эти процес­сы; князья основывали новые города, расселяли там новопри­бывших людей, давали льготы переселенцам.

Монастыри, другие церковные организации усердно осу­ществляли хозяйственную колонизационную деятельность, ос­воение новых земель, призывали на эти земли крестьян. Мо­литва шла здесь рядом с топором дровосека, сохой пахаря, ко­сой, лопатой. Именно в XIV веке появилось на Руси слово «по­чинок», которым определялось новое небольшое поселение в два-три двора.

Но особенно активно миграционные, переселенческие, колонизационные процессы пошли в России со времени осво­бождения русских земель от ордынского ига и создания и раз­вития Русского централизованного государства. Особенно бур­но они стали проходить уже в XVIII-XIX веках. Создание им­перии и миграция населения шли рука об руку.

Начиная с эпохи Ивана Грозного, Россия стала неуклон­но и по историческим меркам стремительно раздвигать свои границы преимущественно на юг, юго-восток и восток, т.е. на земли, которые ранее русскими не являлись. За период с сере­дины XVI до конца XVIII века (после самых громких военных побед России) территория страны увеличилась с 2,5 млн. до 20 млн. кв. километров, а численность ее населения — с 6,5 мил­лионов до 41 миллиона 175 тысяч человек, причем доля рус­ских в нем составляла лишь около 50 процентов.

За это время к первоначальному ядру Российского госу­дарства были присоединены Среднее и Нижнее Поволжье, Урал и Сибирь, земли так называемого Дикого Поля к югу от Оки10, Прибалтика (Ингрия, Эстляндия, Лифляндия, Курляндия), Се­верное Причерноморье с Крымом, украинские и белорусские земли, большая часть Северного Кавказа; российские владения появились даже на Североамериканском континенте.

XIX век принес Российской империи новые территори­альные приобретения. Он ознаменовался присоединением Фин­ляндии, Кавказа и Закавказья, Центральной Азии, дальневос­точных земель по Амуру и Уссури. К концу столетия террито­рия Российской империи составляла 22,4 млн. кв. километров, она стала самым обширным государством мира, численность ее населения превысила 128 миллионов человек, а к 1914 году возросла до 178 миллионов11.

В условиях постоянного давления извне русскими, по сло­вам одного современного исследователя, была создана «самая эффективная государственная машина Северной Евразии», а платой за это стала свобода россиян. И выбор здесь был неве­лик: либо несвобода и империя, либо свобода и потеря не толь­ко национальной, но и этнической самостоятельности, растворение в чужой стихии12.

В условиях имперской системы миграционные процес­сы стали, во-первых, мощным рычагом освоения и закрепле­ния присоединенных территорий; во-вторых, способом реше­ния сложных социально-экономических проблем, относитель­ного удовлетворения насущных нужд, стремлений, интересов различных слоев общества. Государственные интересы шли здесь рядом с личными интересами.

Взаимодействие народов России происходило в услови­ях формировавшейся империи, в ее границах и на базе ее зако­нодательства и традиций. Своеобразие географического и гео­политического положения Российской империи13  предопреде­лило ее функции и «щита», и «моста» между Европой и Азией, органически совмещая в себе элементы Востока и Запада. На­ходясь в Центральной Евразии, Россия становится «осевым» районом мировой политики. Поэтому в имперский период сво­ей истории Российское государство получает возможность осу­ществлять миссию «держателя равновесия» между Востоком и Западом.

Особого внимания в истории Российской империи зас­луживают такие вопросы как:

—                       рост территории и численности населения;

—                       роль и место титульного этноса;

—                       взаимовлияние различных народов;

—                       евразийский принцип «единства в многообразии»;

—                       обеспечение имперской властью безопасности наро­дов, ее составляющих;

—                       автономность развития отдельных этносов; патерна­листская роль государства;

—                       история госучреждений;

—                       специфика российского менталитета.

Российская империя представляла собой крупное, цент­рализованное, но отнюдь не колониальное государство. Вклю­чая в свой состав ранее независимые народы и их государствен­ные образования, отличаясь неравномерностью социально-эко­номического развития отдельных частей своей территории, оно было объединено феноменом самодержавия. Однако, при пре­обладании русского этноса и Православия, сохраняло полиэтничность, поликонфессиональность, этническую и религиоз­ную толерантность со стороны как империообразующего на­рода, так и правящих кругов.

С середины XVI века приоритетной геополитической за­дачей Российского государства была оборона от соседей. В этот период Россия перешла от пассивной защиты — обороны, к активной защите — сокрушению врагов, дабы избавиться от угрозы нападений и обеспечить свои внешнеторговые пути. Так, были сокрушены ханства Казанское (попутно и Астраханское), Сибирское, Крымское, Ливонский Орден, Польша, ослаблены Швеция и Турция. Обвинения России в «агрессивности» из это­го ряда событий обычно связывают с Ливонской войной (1558­1582); присоединением Казани, Астрахани и Крыма, Сибири и Дальнего Востока, Левобережной Украины; разделами Польши.

Попытаемся ответить на эти обвинения14.

Начало радикальных перемен историки справедливо свя­зывают с реформами императора Петра I. Империя в ходе мо­дернизации стала утрачивать средневековые, патриархальные нормы отношений между царем и «иноверными» подданны­ми. Происходило это не только в результате целенаправлен­ной политики, но и объективно, в ходе совершенствования ад­министративного механизма, расселения русских по окраинам, социального и культурного межэтнического взаимодействия, постепенного формирования новых идентичностей у присое­диненных народов.

Очевидно, успешное взаимодействие элит было опреде­ляющим обстоятельством, когда решался вопрос о переходе под покровительство или в подданство России. Судьба народов решалась представителями их высших социальных страт, как правило, без референдумов и мониторингов общественного мнения, исходя из насущной политической ситуации. При этом нужно понимать, что ни одно государство или потестарное (ар­хаичное предгосударственное) образование не желало по соб­ственной воле лишаться независимости. Местные правящие слои соглашались поступиться частью своих прерогатив в пользу русских властей в обмен на военную защиту и равно­ценные привилегии. Инкорпорация региональных этнических элит в общероссийскую элиту проходила параллельно с посте­пенной социальной и юридической инкорпорацией подвласт­ных им территорий в общегосударственную структуру.

Россия в глазах ее соседей порой выглядела носительни­цей гораздо более свободного и справедливого режима по срав­нению с другими государствами. Подобное отношение можно проследить почти по всему периметру ее границ в XVII веке, а к югу от империи — и в последующих двух столетиях. Это имело следствием массовые миграции неславянского населе­ния в российские пределы. Известна афористичная формули­ровка переселенцев из китайских владений в российские на Дальнем Востоке: «Белый царь сечет спины, желтый царь (т.е. китайский император) сечет головы».

Присоединение Казани (1552) и Астрахани (1556) было, безусловно, вызвано набегами казанских татар и перекрытием астраханскими татарами волжского торгового пути с Востоком.

Неоспоримо, что Ливонский Орден препятствовал эконо­мическим и культурным связям России с Западной Европой, установив фактически ее блокаду. Поэтому ликвидация Ливон­ского Ордена (1557) является со стороны России не агрессией, а защитой. Обратим внимание: после его разгрома Польша и Швеция лишили Россию плодов ее победы. Король Густав- Адольф (1594-1632, на престоле с 1611 г.) заявлял, что дать возможность русским получить выход к морю «было бы круп­нейшей политической ошибкой»15. В 1670 году передовой ев­ропейский ученый Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646-1716) даже допускал возможность того, что Россия станет шведской колонией16. Отторгнутые русские земли были возвращены толь­ко при императоре Петре Великом, так что и Северная война не была проявлением имперской политики.

Присоединение Крыма (1783) было вызвано также необ­ходимостью обороны. В XVI-XVII веках России приходилось платить крымскому хану дань. Крымские татары системати­чески разоряли русские земли. Общее число уведенных тата­рами в плен для продажи на невольничьих рынках в первой половине XVII века составило около 200 тыс. человек или 6 процентов людей в рабочем возрасте17. В XVIII веке набеги продолжались.

Присоединение Сибири и Дальнего Востока тоже не было проявлением имперской политики: у местных народов не от­нимали землю и не загоняли их в резервации, освоение шло по инициативе местных властей, стремившихся обложить пода­тью возможно большее число жителей. Следует отметить так­же миссионерскую роль православных священников в освое­нии этих территорий.

В XVII веке в Нижнем Поволжье было образовано полувассальное Калмыцкое ханство. После смерти энергичного кал­мыцкого хана Аюки (род.1642) в 1724 году оно начало быстро утрачивать достигнутые при нем автономию и международный авторитет. Российские власти все более заметно включались в разрешение внутренних вопросов ханства. Если поначалу их вмешательство ограничивалось урегулированием междоусобиц и назначением верховного правителя, то теперь разные сторо­ны жизни в калмыцких кочевьях попали под контроль прави­тельства и астраханской администрации. При этом оставался неопределенным административный и политический статус кочевой элиты. Ее не включали в состав дворянства, но и не приравнивали к простонародью. В сословном обществе Рос­сийской империи тяжело было пребывать, не имея четкого ме­ста в социальной иерархии.

Раздражающими факторами служили также наплыв в нижневолжские степи русских переселенцев и немецких коло­нистов, христианизация, начавшаяся эрозия традиционного об­раза жизни.

У калмыков оставалось испытанное за столетия кочевой истории средство изменить ситуацию — откочевать «из здеш­ней протекции». Хотя были эпизодические намерения уйти в Персию, возобладали настроения переселиться на прародину, в Джунгарию (Западный Китай). В 1771 году основная масса народа ушла с Волги на восток.

В середине-второй половине XVII века наблюдалось бег­ство зависимых калмыков в соседние русские селения и горо­да. Там они оказывались вне досягаемости ханов и нойонов, которые начинали забрасывать русские власти требованиями вернуть беглецов. Иногда добиться этого удавалось, но если переселенцы принимали Православие, следовал категоричес­кий отказ. По этой причине желание принять крещение охва­тило такое количество калмыков, что в XVIII веке для контро­ля над ними правительство специально основало город Ставрополь-на-Волге (ныне Тольятти).

Присоединение Русской Америки тоже не укладывается в рамки имперской политики. Когда купец-предприниматель Гри­горий Иванович Шелихов (1747-1795) поставил вопрос об ут­верждении России на берегах Северной Америки (1787), Екате­рина II (1729-1796, императрица всероссийская с 1762 г.) сочла, что «многое распространение в Тихом океане не принесет твер­дых польз. Торговать дело иное, а владеть дело другое»18.

Башкиры рассматривали подданство царю как свой сво­бодный выбор, сделанный в середине XVI века, как результат взаимного согласия с Москвой. Но во второй половине XVII века стало окончательно ясно, что правительство и местные власти вовсе не рассматривают башкир как равноправных по­литических партнеров и союзников. На башкирских пастбищах и охотничьих угодьях появлялись русские деревни, власти уве­личивали нормы налогообложения; в XVIII веке происходили отводы (фактически захваты) больших участков под крепости и заводы.

Все эти нарушения, вместе со злоупотреблениями чинов­ников, вызывали массовое возмущение башкир. Одним из попу­лярных лозунгов было прекращение подданства царю. Из кано­нов кочевого общества вытекало, что если правитель не обеспе­чивает своим подданным условий, гарантированных им самим или его предками, то они вправе сменить сюзерена. В традици­онном кочевом обществе это предполагало, прежде всего, отко­чевку на новые земли. Однако после распространения власти России на Казахстан башкиры оказались внутри империи; воз­можность откочевки для них исчезла. В поисках справедливос­ти они были вынуждены или взывать к правительству, или под­нимать мятежи. Известны попытки зазвать в Башкирию для цар­ствования представителей сибирско-татарской, крымско-татар­ской, казахской, каракалпакской и джунгарской аристократии. Такие инициативы всегда кончались неудачей, но они показы­вают, что шел поиск альтернативы российскому подданству.

Присоединение Левобережной Украины произошло по решению Переяславской Рады (1654), т.е. самих украинцев. Не следует забывать, что согласие России вызвало Тринадцати­летнюю войну с Польшей в защиту украинцев.

Разделы Польши (1772, 1793, 1795) были продолжением объединения русских земель, которое теперь сочеталось с за­щитой православного населения. Известно, что Екатерина II не только не проявила в этом инициативы, но соглашалась на них только из-за угрозы захвата Украины и Белоруссии Авст­рией и Пруссией.

Что же остается?

Полтавская победа дала возможность Петру Великому начать активную политику на востоке, и вот эта политика, не­сомненно, была имперской. Целью ее было приобретение но­вых земель и расширение внешней торговли; велась она в трех направлениях: прикаспийском, дальневосточном и океанском.

Действия по этим направлениям объяснялись конкретными военно-политическими и экономическими интересами России19.

Элита «иноверцев» стремилась обрести повышенный ста­тус на государственной службе, щедрые пожалования и при­вилегии, в том числе получить доступ к безграничным ресур­сам империи. В Туве такой подход наглядно проявился в нача­ле XX века. Освободившиеся от китайско-маньчжурского гос­подства тувинцы решали, с какой из соседних стран связать свое будущее. На совещании местных чиновников в 1912 году прозвучал такой довод: «Что Монголия? Чем она лучше Тувы? Что она может нам поставить, кроме масла, которое у нас са­мих есть? Россия — это сила. Она способна ввозить в Туву не только ткани, но и железо и железные орудия». Как известно, через два года Тува вошла в состав Российской империи на правах протектората20.

Что касается простонародья, то оно спасалось от соб­ственной знати — ее налогового гнета и прочих притеснений, искало более сытой и безопасной жизни.

В XIX веке проявлением имперской политики было при­соединение Финляндии и Польши при Александре I (1777-1825, император с 1801 г.) и завоевание Средней Азии при Алексан­дре II (1818-1881, император с 1855 г.). Правда, последнее было вызвано имперской политикой Англии, стремившейся вклю­чить этот регион в сферу своего влияния. В XX веке имперская политика повлекла за собой неудачную войну с Японией.

Такие относительно слабые проявления имперской по­литики, как уже отмечалось, обуславливались прежде всего гео­графическим положением России, поставившим ее в условия почти непрерывной вооруженной борьбы за выживание. Это требовало постоянного напряжения сил и лишило ее возмож­ности стать подлинно колониальной державой. Совершенно прав, полагаем, известный историк Арнольд Тойнби (1889­1975), заключивший, что «победы русских в XVIII веке — это всего лишь контрнаступление»21.

Присоединение горских народов Кавказа, азербайджан­цев и армян (находившихся под властью Ирана и Турции) было осуществлено вследствие самозащиты от набегов горцев, иран­цев и турок на пограничные районы России, а присоединение Грузии (1783) — по просьбе грузинского царя.

Во второй половине XIX века, особенно в конце Кавказ­ской войны, прошло несколько волн т.н. мухаджирства — мас­сового выезда населения Северного Кавказа в турецкие владе­ния. Не желая находиться в подчинении у «неверных», сотни тысяч адыгов, лезгин, ногайцев, чеченцев и других народов выехали из пределов Российской империи в Османскую. По разным подсчетам, таких эмигрантов насчитывалось от 1 млн. 800 тыс. до 3 млн. человек. В те времена на восточном побере­жье Черного моря сложили поговорку: «Теперь даже женщина может пройти от Сухум-кале до Анапы, не опасаясь встретить хоть одного живого мужчину». Российские власти то поощря­ли этот процесс из-за уменьшения числа нелояльных поддан­ных, то препятствовали ему, стремясь не допустить сокраще­ния количества налогоплательщиков и не оставлять новообре- тенный край безлюдным.

В данном случае наблюдается резкое изменение имиджа Российской империи по сравнению с предыдущими двумя сто­летиями. Необходимость не только пользоваться правами и льготами, но и исполнять обязанности в качестве поданных, существовать в условиях действия жесткого управленческого механизма самодержавного государства оказалась непривыч­ным, тяжким и труднопереносимым бременем для многих «ино­верцев». У калмыков и кавказцев, живших в пограничных мес­тностях, была возможность переселения. В ином положении оказывались народы в глубине российских владений.

Еще более наглядно подобная ситуация проявилась на Северном Кавказе. В XVII веке с постройкой казачьих станиц и Терского городка, а в XVIII — с основанием крепостей Киз­ляр и Моздок в них устремились представители местных наро­дов. Они желали найти укрытие у русских. Резоны были самые разные: кровная месть от соплеменников, тяжелые налоги и повинности (особенно во владениях кабардинских князей), ра­зорительные набеги абреков — горских воинов.

Массовый характер приобрело бегство крестьян от ка­бардинских владельцев «в пределы России», где они перехо­дили в Православие. Князья, требуя их выдачи, утверждали, что принятие христианства происходило отнюдь не по причи­нам религиозного характера, а лишь для избавления от неволи.

Существенное значение имел и религиозный фактор. На­чало активной и массовой исламизации в Чечне в XVIII веке вызвало поначалу резкое неприятие у местного населения — прежде всего из-за предстоящего отказа от привычного обычно­го права в пользу шариата. Многие чеченцы перебирались на жительство в казачьи станицы, чтобы не доводить дело до кро­вопролитного конфликта с адептами ислама и не платить дань дагестанскому шамхалу как мусульманскому правителю.

Спасаясь от мусульманского владычества, в Россию пе­реселялись грузины. Так в XVII веке в Москве, Астрахани и других городах образовалась их многолюдная диаспора, воз­главляемая высокородными аристократами, а иногда даже царями-эмигрантами.

Ясно, что Россия представлялась жителям Кавказа как государство с более пригодными условиями существования чем те, что были в кавказских княжествах. Объезжая подвластные России территории Кавказа, присоединенные в ходе персидс­кого похода Петра I, генерал В.В. Долгорукий (1667-1746) док­ладывал императрице Екатерине I (1684-1727, на престоле с 1725 г.): «Весь здешний народ желает В(ашего) И(мператорс- кого) В(еличества) протекции с великою охотою, видя, какая от нас справедливость, что излишнего мы с них ничего не тре­буем: смотрим крепко, чтобы отнюдь нимало им обиды не был».

В течение XVI-ХХ веков государство стремилось не толь­ко завоевать, но и закрепить за собой новые территории путем переселения туда русского населения из центра страны. Это был подлинный исход русских на окраины. Так, после присоедине­ния Поволжья туда при поддержке, а зачастую под давлением государства двинулись представители дворянского сословия, кре­стьяне; здесь получала владения Церковь. Активно шло заселе­ние и южных районов, так называемого «никого поля» — буду­щего Центрально-Черноземного района России.

Появились «охочие» люди — первопроходцы, казаки, служилые люди; следом за ними потянулись торговцы, а затем появились крестьяне-хлебопашцы, рядом с новопроходцами шли представители Церкви, которая являла собой неотъемле­мую часть общего колонизационного потока.

По существу, освоение русскими людьми Сибири, Даль­него Востока, Камчатки стало одним из видов мировых геогра­фических открытий. В то время как английские и голландские мореходы в XVII веке открывали для мира Австралию, Новую Зеландию, Тасманию, множество новых островов в Тихом и Индийском океанах, — тогда же, пробиваясь по сибирским просторам, по Северному Ледовитому океану, русские перво­проходцы открывали миру пространства Сибири, неведанные острова в Ледовитом океане, прокладывали пути вокруг Ази­атского материка на юг и к Тихоокеанскому побережью Се­верной Америки.

Государство регулировало это движение, стремилось придать ему мирный, цивилизационный характер, ограждало немногочисленное местное национальное население от злоупот­реблений назначаемых сюда властей, от насилия со стороны военных и торговцев и даже запрещало насильственную хрис­тианизацию аборигенов.

Результаты этого миграционного феномена оказались поразительными. Огромные сибирские просторы были вклю­чены в лоно мировой цивилизации. Здесь появилось развитое земледелие, города, впоследствии выросли мануфактуры. При­ход сюда русских людей положил конец кровопролитиям меж­ду местными народами, приводившим их на грань вымирания.

На просторах Сибири начался интенсивный обмен про­изводственным опытом и навыками в освоении края между русскими людьми и местным населением. Россия в лице Сиби­ри со временем приобрела богатейшую природную кладовую, полную уникальных лесов, полезных ископаемых, полновод­ных рек. Эту кладовую стали осваивать совместно все народы Сибири.

На юге переселенческая волна достигла в XVIII веке бе­регов Черного моря и кроме русских включала украинцев, а также сербов, греков, армян, болгар, немцев, которых прави­тельство привлекало на освоение новых территорий разными льготами. Общими усилиями государства и его подданных встала из небытия Новороссия — составная часть России на юге — с городами, морскими портами, огромными площадями запахан­ных земель. Ни в одном регионе страны не наблюдалось столь стремительного роста населения. Если в 1768 году там прожи­вало 100 тыс. человек, то к 1797 — уже 850 тыс., а в 1822-1823 годы — 1,5 млн.22.

Вообще же в первой половине XIX века по темпам пересе­ленческого движения Россия занимала второе место в мире, усту­пая лишь Великобритании с ее многочисленными колониями.

При этом в России гармонично сочеталась и переплета­лась правительственная и добровольная, стихийная переселен­ческая политика и практика.

Во второй половине XIX — начале XX века новые массы российского населения стали сниматься со своих мест в поис­ках лучшей доли. Освобожденные от крепостной зависимости крестьяне сдвинулись из деревень в города, на бурно растущие промышленные предприятия, на транспорт, строительство. Новая транссибирская магистраль проложила путь на Восток новым сотням тысяч переселенцев. Это, во многом стихийное движение, как и прежде поддерживалось имперской полити­кой. Власти считали, что новые земли могут стать истинно рус­скими, если по ним пройдет плуг русского земледельца; крес­тьянская колонизация стала официально рассматриваться как важный компонент внутренней политики23. Льготы, ссуды и кредиты, пониженные тарифы для переезда по железной доро­ге, врачебная и продовольственная помощь переселенцам ста­ли рычагами переселенческой политики. В результате на рубе­же XX века в Сибири осело около 600 тыс. переселенцев24.

С еще большим размахом проходила миграция населе­ния на Восток в связи со знаменитой аграрной реформой пре­мьер-министра России Петра Алексеевича Столыпина (1862­1911). Строительство школ, больниц, храмов в районах пере­селений, помощь сельскохозяйственными орудиями, стройма­териалами, льготные перевозки, а то и вообще бесплатные, по железной дороге являлись составной частью этой политики. За время столыпинских переселений более 3 млн. человек вклю­чились в освоение новых земель25. При этом государство вни­мательно выстраивало отношения между мигрантами и корен­ными народами, чьи интересы тщательно соблюдались, что значительно смягчало неизбежные противоречия.

В ходе многовековых миграций во все стороны света выявились принципиальные позиции имперской политики в этом вопросе.

Во-первых, российские власти официально ставили все народы России в одинаковое правовое положение перед зако­ном. Россия являлась империей без имперской нации. Поддан­ство было главным качеством каждого россиянина. Во-вторых, в России отсутствовало жесткое противопоставление поддан­ных по религиозному признаку. В-третьих, в ходе освоения новых территорий российская власть стремилась к ассимиля­ции не только народов, но и их элит. После вхождения нерус­ских народов в состав России их знать, как правило, станови­лась органической частью правящей системы. В-четвертых, именно по всем этим причинам в России традиционно отсут­ствовал национализм, в том числе и русский, разного рода ра­сизм, апартеид и дискриминация народов.

Положение имперообразующего этноса в России вооб­ще было беспрецедентным. Русские не только не чувствовали себя господами в созданной ими империи, но подвергались в ней гораздо большей степени эксплуатации во всех сферах, нежели народы нерусские. Это касалось и налогового обложе­ния, и воинской повинности, да и крепостничества в целом. В настоящее время этот факт констатируется практически всеми серьезными учеными, включая зарубежных26!

Россию нельзя относить к разряду классических колони­альных империй еще и потому, что на ее территории невозможно выделить метрополию, которая бы эксплуатировала периферию, тем самым обеспечивая себе более высокий жизненный уровень.

Весьма показательна динамика численности коренных народов за время миграционных процессов в России: она с XVII по конец XIX века носила положительный характер.

В этой связи нельзя не сказать о массовых миграциях в состав России ряда кочевых народов, ставших в XVII-XVIII веках составной частью российского населения. К таким наро­дам относятся калмыки, казахи и некоторые другие.

Триста с лишним лет сохраняла свою мощь имперская система в России. Миграционные процессы, интеграционные составляющие стали одной из основных ее общественных скреп, несмотря на их порой глубокие противоречия. В этом смысле Российская империя оказалась прилежной цивилизационной уче­ницей и последовательницей других мировых империй, внеся и свой опыт в этот мировой цивилизационный процесс.

Образ России в глазах неславянских подданных был в целом положительным, но все же при этом неоднозначным. Наблюдалось явное изменение его по мере ужесточения уп­равленческих порядков на местах27.

Другие этнические сообщества, проживавшие вдалеке от внешних границ, тоже пытались найти способ вырваться из- под контроля имперской администрации. Для народов таеж­ной Сибири была возможность перебраться в недоступную глушь. В 1889 году у одного из притоков Колымы были обна­ружены неизвестные роды якутов, «уклонявшиеся от благ под­данства Российского государства» на протяжении 200 лет.

Таким образом, по мере ужесточения бюрократического контроля и нарушения привычных жизненных устоев «империофилия» в среде присоединенных народов могла смениться «империофобией». Одним из проявлений неприятия имперс­ких порядков были этнические миграции (т.е. массовая эмиг­рация) за пределы государства.

При этом в России в XVII-XIX веках известны лишь еди­ничные случаи сепаратистских выступлений. Большинство полиэтничного населения сумело приспособиться к жизни в многонациональном государстве. За несколько столетий в Рос­сии сложились особая политическая структура и культурная среда, которым присущи определенные алгоритмы взаимной адаптации множества народов как друг к другу, так и к госу­дарству в целом.

Точных сведений о размерах России и присоединенных территорий в XV-XVIII веках нет. Путем расчета можно полу­чить приблизительные данные28. К середине XV века террито­рия Великого княжества Московского составляла 0,5 млн. кв. километров. При Екатерине II территория России составляла 19,4 млн. кв. километров. Относительно полные и достовер­ные данные о численности населения имеются только с 1719 года. Применив для более раннего времени расчеты, получа­ем: в 1462 году — 2 млн. человек, в 1795-м — 41,2 млн. Наци­ональный состав характеризуется значительной долей русских (в 1719 году — 71 процент, в 1795-м — почти 50 процентов) и украинцев (13 и 20 процентов соответственно). Говоря о кон­фессиональном составе населения, заметим, что в конце XVIII века христиане составляли 92 процента населения (в том числе православные — 72 процента), мусульмане — 5 процентов, представители других религий — 3 процента.

Полагаем, что не выдерживают научной критики звуча­щие порой рассуждения о «трагичности» судьбы «завоеванных» Россией народов. Абсолютное большинство их вошло в состав Российской империи в полном соответствии с господствовав­шими тогда морально-этическими и правовыми нормами. Дей­ствительно, эти народы страдали от административного про­извола, жульничества чиновников и купцов. Однако, во-пер­вых, в массе своей ничуть не более (а, как в последнее время выяснилось, значительно менее), чем русский народ; а во-вто­рых, у всех этносов Российской империи наблюдалось не со­кращение, а рост численности29. Включение ряда земель в со­став крупного централизованного государства содействовало выводу этих народов из многовековой изоляции; сокращению, а затем и прекращению внутренних усобиц, к ускорению со­циально-экономического и культурного развития.

Таким образом, Российскую империю указанного пери­ода надо признать фактором, сохраняющим, объединяющим и цивилизующим народы.

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл предложил назвать современную культуру, которая объединя­ет многие народы, ранее входившие в состав Российской им­перии, идеей «Русского мира». «В основе Русского мира лежит православная вера, которую мы обрели в общей Киевской ку­пели крещения <…> Многочисленные святые: иерархи, князья, бояре, священники, монахи, простолюдины — учили наш на­род любить Бога и ближнего, страшиться греха и порока, жаж­дать добра, святости и правды. То есть речь идет о формирова­нии глубинных, базисных духовных ценностей, которые стали реальностью в исторической жизни нашего народа. Несмотря на различные перипетии, эти ценности были неизменными ори­ентирами для национальной жизни на все времена <…> Имен­но потому и земля наша стала называться Святой Русью <…> Важным коммуникационным элементом Русского мира явля­ется русский язык. Чтобы понять роль русского языка, надо иметь ясное представление о его генезисе. Хотел бы напом­нить, что русский язык стал плодом совместных усилий тоже людей разных национальностей. Он возник как средство об­щения между разными народами. Поэтому необходимо прила­гать усилия по сохранению и распространению этого общего достояния <…> Третьим основанием Русского мира служит общая историческая память. В результате совместного творче­ства народов Руси и тех, кто составлял с ними единое целое на протяжении веков, возник способ общественного жительства, который во всем мире ассоциируется с русской традицией. У этих народов присутствует сильное сознание непрерывности и преемственности русской государственной общественной тра­диции, начиная со времени Киевской Руси и заканчивая ны­нешней Россией, Украиной, Белоруссией, Молдавией и други­ми странами исторического пространства Руси. Наши предки вместе строили и развивали Русь, обороняли ее от иноземных захватчиков. Так было на всем протяжении существования на­шего единого Отечества вне зависимости от господствовавшей политической системы. И если в прошлом оправданной стра­тегией выживания Русского мира была его централизация, то сегодня в условиях глобализации оптимальной формой может оказаться интеграционное сотрудничество равноправных су­веренных государств, организовавших на пространстве Святой Руси свою жизнь. В современном мире общепризнанно, что от интеграции страны только выигрывают. А потому многие стре­мятся развивать интеграционные процессы. Но не у всех это получается. Страны Русского мира имеют все необходимые предпосылки, чтобы осуществить свой уникальный проект ин­теграции, в котором не будет первосортных и второсортных народов, в котором будут уважаться и развиваться языки и куль­туры, религиозные традиции, а общественная жизнь будет стро­иться на основе служения и помощи слабому, проект, в кото­ром будут защищены свобода и нравственность, а также воп­лощаться в жизнь принципы справедливости и законности. Все это ищет человечество. Если мы не на словах, а на деле сообща предложим свой опыт интеграции, то Русский мир принесет свой вселенский плод, которого Господь терпеливо ожидает от нас, насадив много веков назад русское древо в человечес­кой семье нардов»30.

Монастырская колонизация как особый фактор возвышения Москвы, образования государства и просторов «Русского мира»

В. О. Ключевский в своем «Курсе русской истории» на­зывал колонизацию31 основным фактом русского исторического процесса.

«История России есть история страны, которая колони­зуется. Область колонизации в ней расширялась вместе с госу­дарственной ее территорией. То падая, то поднимаясь, это ве­ковое движение продолжается до наших дней.

Периоды нашей истории — этапы, последовательно прой­денные нашим народом в занятии и разработке доставшейся ему страны до самой поры, когда, наконец, он посредством естествен­ного нарождения и поглощения встречных инородцев распрост­ранился по всей равнине и даже перешел за ее пределы»32.

Географический фактор в истории русской колонизации

Во многом объяснение истоков расселения русского на­рода лежит в особенностях этноландшафтной системы Восточ­ной Европы: чередование степных и лесных областей, обилие природных богатств, присутствие воинственных соседей. На­личие богатейших природных ресурсов при экстенсивном типе хозяйствования стимулировало освоение новых земель по мере оскудения прежних.

В таких условиях перманентной экстенсивной колони­зации государственная власть должна была обладать способ­ностью управления огромными территориями при чрезвычай­но низкой плотности населения в напряженных условиях ко­лонизации и постоянной угрозы со стороны кочевых соседей. И эволюция государственности в сторону формирования абсо­лютизма была, согласно такой позиции, закономерным явле­нием в условиях необходимости консолидации «разреженной, а потому податливой массы» народа перед лицом постоянного противостояния воинственным соседям.

Именно благодаря особенностям этноландшафтной систе­мы в России сложился особый тип государства — империя и осо­бый тип государственного управления — абсолютная монархия.

Колонизация как социальный процесс русской истории

«Русская история в своей сущности есть история непре­рывно колонизующей страны», — писал М.К. Любавский33. Это постоянное освоение новых земель не было исключительной прерогативой государства.

Процессы освоения земель инициируются различными социальными группами, при этом они невозможны без госу­дарственной поддержки и легитимации.

Можно выделить следующие типы колонизации: княжес­кая, боярская, землевладельческая, монастырская, казацкая, крестьянская, государственная, которая существовала как не­обходимый компонент остальных типов, но стала доминирую­щей только с XIX века.

Эти типы колонизационных потоков различаются не столько по типу колонизатора (это обычно простой земледе­лец), а скорее по типу инициатора-организатора той или иной волны миграции и последующего собственника земли, что и отражено в названии самих типов колонизации. Процесс осво­ения новых земель инициировался потребностью в решении демографических проблем избыточного населения в условиях экстенсивного типа ведения хозяйства.

«По мере разработки земли и ее оскудения социально активная часть населения стремилась к освоению новых земель, благо, что существовавшее пространственно-географическое окружение это позволяло. В качестве примера можно привес­ти историю крестьянской колонизации правого берега Волги. Как только ослабел контроль над указанной территорией со стороны кочевников, крестьяне перешли на правый берег <…> обязавшись нести службу станичных казаков»34.

Государственная практика конституирования территорий.

В процессе колонизации земли присоединялись и путем завоеваний, и путем мирного освоения. Для России военная экспансия как принцип присоединения территорий была не ха­рактерна. Основная часть территории Российской империи была освоена крестьянами-земледельцами методом «народной коло­низации». Организаторами переселенческих потоков могли выступать самые различные социальные группы — от монас­тырей до различных типов землевладельцев и их поверенных.

Государство шло рядом или вслед за первопроходцами, оказывая им защиту, помощь, предоставляя льготы и т.д. Пос­ле того, как первоначальное освоение земель произошло, госу­дарство, решая проблемы безопасности своих границ, продол­жало начатую колонизацию, руководствуясь уже экономичес­кими соображениями или политической целесообразностью.

Присоединяя территории и осваивая их, русский народ адаптировал приобретенное социальное пространство. То есть происходила адаптация существующих социальных институ­тов: перевод этих социальных институций из разряда «этно­культурное» в разряд «государственное». Такой принцип ко­лонизации создавал однородное имперское пространство.

В рассматриваемый период возвышения Москвы и обра­зования Русского централизованного государства колонизация по всем направлениям немыслима без государственной поддер­жки. При этом частный элемент имел несколько направлений:

—                       собирание русских земель вокруг Москвы;

—                       боярская колонизация, когда на вновь присоединен­ных территориях фонд государственных земель передавался в феодальное владение;

— крестьянская колонизация, когда в силу достаточно экстенсивной модели ведения сельского хозяйства крестьяне переходили на новые места.

Еще один фактор такой колонизации — возможность ук­рыться от татарских набегов. Этот процесс шел особенно ин­тенсивно до введения в России режима крепостного права в конце XVI — начале XVII века.

Организационная роль монастырской колонизации в освоении земель

Монастыри были оплотом колонизации даже не столько потому, что могли предоставить защиту и укрытие, и не пото­му, что сохраняли земледельческие традиции и имели льготы от государства, хотя все эти факторы и оказывали свое влия­ние. Монастыри становились теми центрами, к которым тяну­лись не только русские земледельцы, но и люди самых разных национальностей для удовлетворения духовных потребностей.

Стоит обратить внимание на то, что отсутствие принуж­дения со стороны Церкви лишь способствовало распростране­нию христианства. Монастыри являлись не только своеобраз­ными форпостами земледелия в море кочевников, но и выпол­няли функцию центров духовного просвещения.

Монастыри издавна имели земельные владения, но све­дения об их источниках скудны и отрывочны. Так, уже в XI веке Киево-Печерский монастырь получил земли от князя Изяслава Ярославича (1024-1078), три волости (с крестьянами) — от его сына, святого благоверного князя Ярополка Изяславовича (1043/47-1086), пять сел — от дочери Ярополка Анаста­сии (ум. 1159), села в Суздальской земле — от местного епис­копа. Новгородский Юрьев монастырь получил в XII веке по­гост Ляховичи «с землею, и с людьми, и с коньми, и лес, и бор­ти, и ловища на Ловати» и село Буйцы. Изяслав Мстиславович (1146-1154) дал новгородскому Пантелеймонову монастырю в том же XII веке село Витославич с крестьянами и землями; другой новгородский монастырь, Антониев, получил от свое­го основателя — преподобного Антония Римлянина (ок. 1067- 1147) купленную им землю; Хутынский монастырь тоже полу­чил землю от своего основателя — преподобного Варлаама Хутынского (нач. XII века — 1193). «Не приходится сомне­ваться, — отмечал И. У. Будовниц, — что и другие крупные монастыри, о землевладении которых источники не сохранили нам прямых известий, по самой природе своей также обладали землями и зависимыми людьми, причем монастырское земле­владение уже в этот ранний период обнаруживало тенденцию к непрерывному росту»35.

Но наряду с ними существовали и мелкие монастыри, владельцы которых могли ими распоряжаться и передавать их наследникам. Братия в таких монастырях не вела общего хо­зяйства, а вкладчики, пожелав уйти из монастыря, могли по­требовать свой вклад обратно.

С середины XIV века начинается возникновение монас­тырей нового типа. Этот процесс был связан с деятельностью святителя Алексия (Бяконта, ок. 1304-1378), митрополита Мос­ковского и всея Руси, и основателя Троицкого монастыря пре­подобного Сергия Радонежского (ок. 1314-1392).

«Святитель Алексий вместе с Великим князем Дмитри­ем Ивановичем (Донским, 1350-1389) повсюду насаждал общежитейные монастыри, на которые как митрополиту, так и великокняжеской власти было опираться удобнее, чем на мел­кие монастыри старого типа, находившиеся в полном подчи­нении местных феодалов»36.

Дело здесь, конечно, не столько в политической опоре (ведь мелкие монастыри не могли иметь политического значе­ния), сколько в том, что появление монастырей-вотчинников означало материальное укрепление Церкви в целом, превращало ее в крупнейшего землевладельца, который мог поддержать великокняжескую власть деньгами, натуральными продукта­ми и войском, набранным из зависимых крестьян.

Если рассматривать монастырские реформы, необходи­мо определить отношение к так называемому «политическому исихазму», который некоторые отечественные историки выде­ляют как одну из важнейших причин введения общежитель­ных монастырей на Руси37.

Гелиан Михайлович Прохоров, которому, собственно, и принадлежит этот термин, делит византийский исихазм на три этапа. Первый, «келейный», который не играет серьезной роли, проповедовавший умное делание и безмолвие (прп. Григорий Синаит, 60-е гг. XIII в. — 40-е гг. XIV в.), второй — теорети­ческий, характеризующийся полемикой между святителем Гри­горием Паламой, архиепископом Фессалоникийским (1296­1359) и его оппонентом Варлаамом Калабрийским (ок. 1290­1348) о природе Фаворского света и божественных энергий. А также третий, наступивший после гражданской войны и вос­шествия на престол в 1347 году императора Иоана IV Кантакузина (ок. 1293-1383), сторонника паламизма, период наиболь­шей активности исихазма, что связанно с деятельностью Пат­риарха Константинопольского Филофея Коккина (1300-1379, Патриарх 1353-1354, 1364-1376)38.

Проецируя эти периоды на историю Руси, Прохоров счита­ет, что «келейный» исихазм был распространен достаточно ши­роко, о чем свидетельствует многочисленная переводная литера­тура; одновременно с этим распространяются общежительные монастыри, появление которых соответствует третьему этапу ви­зантийского исихазма; второй этап эволюции этого течения — теоретический, на Руси представлен слабо (сочинения святителя Григория Паламы оставались малоизвестными).

С политическим исихазмом связывается необычайно широкий спектр политических событий: организация в Визан­тии крестового похода против турок, борьба Иоана IV Кантакузина и Патриарха Филофея Коккина с Палеологами, русский церковный конфликт 1378-1382 годов, борьба за кафедру и поставление на Московскую митрополию святителя Киприана (Цимбалака, ок. 1330-1406), введение общежительства на Руси39 и вклад монастырей в образование русского централизованного государства40.

В истории эволюции монастырского устройства на Руси в XIV веке можно выделить два основных этапа.

Первый — начало в 1354 году реформы (введение обще­жительного устава в Троице-Сергиевой обители). Второй — открытое противостояние митрополита Киприана и великок­няжеской власти в лице Дмитрия Донского, начавшееся 1378 году после самовольного захвата митрополичьего престола ставленником князя архимандритом Михаилом Митяем (ум. 1378), и закончившееся только после кончины последнего.

В 60-70 годы XIV века начался активный процесс осно­вания обителей нового типа митрополитом Алексеем при уча­стии преподобного Сергия и князя Дмитрия, и, как бы в обмен на это, монастырское старчество достаточно активно участву­ет в централизованной политике властей41.

Так, в 1363 году преподобный Сергий, который к тому времени приобретает авторитет как «игумен земли русской», по благословению побывал с миссией в Ростове, где основал мона­стырь во имя святых князей-страстотерпцев Бориса и Глеба42.

В 1364 году по поручению митрополита Алексея преподоб­ный Сергий Радонежский вмешивался в распрю Москвы с Суз­дальско-Нижегородскими князьями. «Князь Великий Дмитрий Иванович посла в Новгород Нижний к князю Борису Константи­новичу (ок. 1340-1393/4) игумена Сергия, зовучи его на Москву к себе, да смерит его с братом его с князем Дмитрием; он же не поеде. Игумен же Сергий затвори церкви в Новгороде»43.

Процесс основания новых обителей особенно активно шел в пределах Московского княжества. «Житие Сергия Радо­нежского» рассказывает об основании нескольких крупных об­щежительных монастырей.

Ученик и племянник преподобного Сергия Радонежско­го, выходец из Троицкой обители, Феодор (будущий святитель, архиепископ Ростовский, ум.. 1395) в 1379 году основал Мос­ковский Симонов (Успенский) мужской монастырь, игравший впоследствии видную роль в истории русской столицы.

По просьбе Серпуховского князя Владимира Храброго (1353-1410) игумен Сергий учредил в 1374 году Серпуховский Высоцкий монастырь в честь зачатия праведной Анной Пре­святой Богородицы, первым игуменом и строителем которого стал его ученик преподобный Афанасий (ум. 1401)44. Препо­добные соратники игумена Радонежского — Сильвестр Обнор­ский (ум. 1392), Павел Комельский (1317-1429) и другие ста­новились значимой и авторитетной социальной силой.

В 1365 году святитель Алексий, митрополит Московс­кий, основал Чудов монастырь в Кремле: «Постави же на Мос­кве церковь камену во имя святаго архангела Михаила честна- го его Чуда <…> и устрой ту общий монастырь». За пять лет до этого в Москве на левом берегу Яузы был основан Андрони­ков Спаса Нерукотворного мужской монастырь. В новой оби­тели митрополит «вся яже к потребе устрой и селы, и воды, и места»45.

Убедившись на примере Троице-Сергиевой обители, что крупные общежительные монастыри способны проводить не­зависимую политику, святитель Алексий поставил часть из них под свою юрисдикцию. Так в 1367 году в Нижнем Новгороде со статусом митрополичьего домового был основан Благове­щенский общежительный монастырь46.

Этим Владыка добивался возможности вмешиваться во внутренние дела Нижегородского княжества, соперника Мос­квы. Подобным образом была основана и Царевоконстантинов- ская обитель во Владимире47. Впоследствии, подпитываемый субсидиями от доходов митрополичьей кафедры, этот монас­тырь стал крупным земельным собственником и владельцем зависимых крестьян, о чем позволяет судить «Уставная грамо­та митрополита Киприана»48.

Со второй половины XIV века монастыри начинают при­обретать владения и в дальнейшем становятся богаче даже мит­рополичьей и епископских кафедр.

Основными способами приобретения земельных владе­ний были пожалования великокняжеской, а впоследствии цар­ской власти, вклады светских феодалов, захват земель у остав­шихся еще свободных крестьян, а позднее скупка земель у сред­них и мелких землевладельцев.

Причины монастырской колонизации русского севера были выявлены В. О. Ключевским, который считал, что три четверти пустынных монастырей образовались путем выселе­ния их основателей из других пустынных обителей. Верный духу молчания и благословению своего учителя, ученик тяго­тился «неиноческим шумом» и уходил на новые места. Про­цесс монастырской колонизации особенно активизировался в XIV-XVI веках. В это время образовалось 150 пустынных и 104 городские общежительские обители49.

В XIV столетии по уточненным данным было основано 82 городских и 58 сельских, а всего 140 монастырей50. Получа­ется, что всего за два века появилось более 300 новых обите­лей.

В этом отношении территорию Московского государства можно разделить на шесть областей, границы которых связа­ны не с особенностями органичного территориального роста, а с колонизационными мероприятиями московского правитель­ства, которые в разных областях имели неодинаковый размах, а в двух областях почти совсем не проводились. Как раз в этих областях новых обителей было основано очень мало.

Первая область включает в себя центральные районы Московского государства. Ее северная граница проходит по Волге от впадения реки Мологи до устья Суры, восточная гра­ница идет по рекам Оке и Суре, на западе границей Московс­кого центра является Тверская земля, а на юге — река Ока и ее приток Мокша.

Вторую область составляет русский Север — Заволжье и Поморье, земля от Волги до Белого моря, уже известная нам русская Фиваида, место аскетических подвигов иноков XIV- XV веков.

Районы к югу от Тулы и вокруг Калуги образуют север­ную границу бескрайних степей между верховьями Дона и Окой. Их южную границу обозначить нельзя, ибо из года в год территория Московского государства росла в направлении на юг в результате государственной и вольной колонизации, стро­ились новые города, а необрабатываемые степные земли вер­стались в поместья служилым людям.

Здесь велась жестокая борьба с кочевниками юго-восто­ка и крымскими татарами, которые нападали на новые города, деревни и поместья, грабили и сжигали их, и поэтому кресть­янские поселения то возникали, то исчезали. Эти районы обра­зуют третью область колонизации.

Западные районы от Новгорода и Пскова до Смоленска образуют четвертую область.

К востоку от реки Суры и к юго-востоку от реки Мокша расположено Среднее Поволжье, в прошлом татарское Казанс­кое ханство, где с середины XVI века развернулась бурная ко­лонизация. Русская Церковь соприкасалась здесь с многочис­ленным нехристианским населением, и именно здесь имелись широкие возможности для христианской миссии. Это пятая область — Понизовье.

Наконец, шестую область образуют Урал и Сибирь, где русская колонизация шла медленно, но непрерывно, при этом русификация и христианизация сливались в единую церковно­государственную и политическую задачу.

Известный исследователь монастырской колонизации А. А. Савич считает51, что монастырская колонизация русского се­вера заключала в себе две струи. Первая струя шла из Новгоро­да. Благосостояние здешних, как правило, незначительных по размерам обителей, зависело от хозяйственных условий, в кото­рых оказывались монастыри. Вторая струя выглядела принци­пиально по-иному. Ростово-Московские монастыри усвоили все черты княжеской организации хозяйства на северо-востоке.

Общие черты монастырской колонизации

Во-первых, на севере «монастырская колонизация про­текала по проложенному руслу»52. Основатели обители встре­чали на севере сложившуюся инфраструктуру боярского зем­левладения. Жалованные боярами монастырям угодья состав­ляли фонд первоначального накопления владений.

Во-вторых, в коренных русских областях монастыри ча­сто граничили с поселениями крестьян.

В-третьих, монастырская колонизация протекала в райо­нах со слаборазвитым поместным землевладением, что позво­ляло беспрепятственно расширять свой земельный фонд.

В-четвертых, в условиях конкуренции выживали монас­тыри, обладавшие наиболее мощным экономическим потенци­алом, которые не только стравлялись с податной политикой правительства, но и поглощали более мелкие обители.

Безусловно, монастыри нового типа (спаянные общежительством и концентрированной властью игумена, а также вы­соким экономическим потенциалом) стали мощным фактором возвышения Москвы и образования Русского централизован­ного государства.

Российская империя в последние годы своего существования

При всем многообразии определений сути империи глав­ными ее составляющими большинство исследователи считают следующие черты. Это «сверхдержава», с сильной централи­зованной, чаще всего монархической властью, с ярко выражен­ными экспансионистскими устремлениями, с мультиэтническим составом населения, находящимся на разных стадиях и уровнях развития, с достаточно четко выраженным комплек­сом имперских идейных концепций и имперским сознанием, присущим, прежде всего, правящим «верхам»53.

К середине XIX века Российская империя вполне удов­летворяла этим определениям. Более того, и в последующие де­сятилетия налицо, казалось, были все признаки ее успешной эво­люции и даже модернизации. Самодержавно-монархический режим вплоть до начала XX века представлялся непоколебимым. Территориальная экспансия продолжалась вплоть до конца 70-х годов XIX века (Средняя Азия), сохранялись и геополитические устремления (черноморские проливы, покровительство балкан­ским славянам, проникновение в Корею, Манчжурию, участие в военно-политических союзах). Численность населения продол­жала быстро расти (с 74,5 млн. в 1858 году до 178,4 млн. в 1914), но теперь уже в основном за счет внутренних ресурсов. Статус великой державы поддерживался достаточно заметными успе­хами в экономической сфере. С 80-х годов XIX века по темпам роста промышленности и валовых сборов сельскохозяйственных культур Россия стояла на уровне передовых стран Запада54. Осо­бенно высокими темпами экономического роста отличались вто­рая половина 90-х годов и предвоенное пятилетие, что внушало оптимистические прогнозы.

Однако внутреннее состояние империи было чрезвычай­но противоречивым. За средними статистическими показате­лями скрывались существенные региональные различия в уров­не, темпах и качестве экономического развития. По показате­лям выпуска промышленной продукции на душу населения Рос­сия заметно отставала от передовых стран Запада. В аграрном секторе экономики преобладал экстенсивный, по преимуще­ству общинный тип крестьянского хозяйства. Модернизацион- ные процессы вели к формированию новых социальных страт, присущих буржуазному обществу. Но они накладывались на традиционалистские социокультурные уклады (сословия, кре­стьянская община, ремесленные цеха и т.п.), сохранявшие жиз­неспособность в условиях как сравнительно низкого уровня развития большинства регионов, так и в результате поддержки их самодержавным режимом55.

Самодержавие занимало особое место в судьбах Рос­сии и империи. Оно сыграло важную роль не только в станов­лении и укреплении российской государственности, опреде­лении и защите границ огромного государства, но и в форми­ровании особой формы национально-государственного само­сознания, особого типа правовой культуры (традиционное обычное право), существовавшего параллельно с западноев­ропейским типом, базировавшимся на формулах римского права. Вместе с тем исследователи отмечают, что на протя­жении едва ли не всей истории имперской России главное со­держание всей внутренней правительственной политики со­ставляла борьба двух тенденций, обусловленная необходимо­стью задач, встававших перед страной. С одной стороны, са­модержавие, являвшееся по сути своей институтом феодаль­ной эпохи, стремясь сохранить, по возможности в неизмен­ном виде, свои позиции, пыталось, обычно под флагом отста­ивания национальной самобытности страны, сохранить ста­рый режим и его социально-экономическую базу (огромное государственное хозяйство, сословность, общинную органи­зацию деревни). Для этого была почва в виде традиционных социально-экономических укладов и общественной менталь­ности. С другой стороны, власть предпринимала неоднократ­ные попытки преодолеть связанные с этим стагнационные явления, грозившие отбросить страну назад, снять или, по крайней мере, смягчить неуклонно обострявшиеся социаль­ное напряжение, грозившее социальным взрывом.

Со времен императора Петра I Россия стала частью ми­рового сообщества, и российский абсолютизм вынужден был приспосабливаться к процессам, протекавшим в странах Запа­да. Это было важно, чтобы не допустить катастрофического отставания страны и потерю ею статуса великой державы. Про­блемы решались путем дозированных реформ, которые позво­ляли несколько модернизировать экономику, властные и об­щественные структуры. Но это открывало возможности для их буржуазной эволюции по пути вестернизации. Перенимая тех­нические и культурные достижения Запада, правительство не­вольно вынуждено было заимствовать и политико-юридичес­кие новации и институты. А это, так или иначе, вело к эволю­ции общественной ментальности, к эрозии духовных нацио­нально-традиционалистских ценностей. В результате харизма и легитимность самодержавия стали представляться для обще­ства не столь бесспорными.

На неизбежность этих последствий еще в начале XIX века указывал русский реформатор, государственный деятель, граф Михаил Михайлович Сперанский (1772-1839). Перечисляя меры правительства по упорядочению государственного управ­ления, сближению сословий, по распространению просвеще­ния, он указывал, что стремление сдерживать последствия этих мер бессмысленно. «Какое противоречие желать наук, коммер­ции и промышленности и не допускать самых естественных их последствий, желать, чтобы разум был свободен, а воля в це­пях <…> чтобы народ обогащался и не пользовался бы лучши­ми плодами своего обогащения — свободою. Нет в истории примера, чтобы народ просвещенный и коммерческий мог долго в рабстве оставаться»56.

Фактически весь XIX и начало XX века в истории импе­рии был переходной эпохой от аграрно-традиционного обще­ства к обществу индустриальному. Процесс этот был противо­речивым, волнообразным. За умеренно-либеральными реформа­ми царствования Александра I следовало правление Николая I (1796-1855, на престоле с 1825 г.) с его устремлениями к пост­роению «правомерного», действующего в рамках закона само­державия, бюрократически регулируемого государства. Систем­ные преобразования «царя-Освободителя» Александра II, отме­нившего крепостное право, введшего местное самоуправление, современную судебную систему и т.д., сменил курс Александра III (1845-1894, на престоле с 1881 г.) с его «контрреформами», укреплением сословности. Наконец, царствование последнего российского императора, святого страстотерпца Николая II (1868-1918, на престоле с 1894 по 1917 г.) ознаменовалось но­выми попытками вывести страну из кризисной ситуации начала XX века на путь эволюционного развития, в том числе и путем введения «народного представительства». Однако при всех ко­лебаниях курса внутренней политики основной его стратегичес­кой целью оставалось сохранение самодержавия.

Базовые принципы самодержавной идеологии были за­ложены ее адептами задолго до официального провозглаше­ния России империей. Затем эта тема постоянно привлекала внимание ряда мыслителей, публицистов, писателей, государ­ственных и общественных деятелей. Еще в первой половине XIX века сакральная идея происхождения самодержавия, ис­торической обусловленности такого типа верховной власти в России были возведены в ранг национальной идеологической доктрины (Н. М. Карамзин (1766-1826), граф С. С. Уваров (1786-1855), святитель Филарет (Дроздов), митрополит Мос­ковский и Коломенский (1782-1867) и др.).

Во второй половине XIX — начале XX века, в годы осо­бой актуализации этой проблемы, ей отдали дань такие извес­тные публицисты, ученые, религиозные и общественные дея­тели, как редактор газеты «Московские ведомости» М. Н. Кат­ков (1818-1887), дипломат, писатель, славянофил К. Н. Леон­тьев (1831-1891), патриот, консерватор, обер-прокурор Святей­шего Синода К. П. Победоносцев (1827-1907), святой правед­ный Иоанн Кронштадский (1829-1908), Л. А. Тихомиров (1852­1923) и др. Но никаких новых дополнений в эту доктрину, став­шей государственной, представители консервативной мысли внести не смогли57. В общественно-политической жизни стра­ны тон задавали уже не они.

По мере появления и вызревания новых общественных сил росло недовольство существующим режимом, и прежде всего — в интеллектуальных слоях общества. Недовольство это постепенно перерастало в политическую оппозицию вла­сти, что особенно стало заметно в пореформенные десятиле­тия. Известный либерально-консервативный деятель Б. Н. Чичерин (1828-1904) в конце 70-х годов XIX века отмечал, что самодержавная неограниченная власть, имевшая огром­ные заслуги перед Россией, ныне не отвечает требованиям вре­мени. «Самодержавие, которое везде играет роль воспитате­ля юных народов, — писал он, — не соответствует уже эпохе их зрелости. По существу своему оно не в состоянии поднять народ выше известного уровня. Оно может дать все, что со­вершается действиями власти, но оно не в силах дать того, что приобретается свободою»58.

В обществе и даже в правительственных кругах возника­ют проекты введения в систему управления представительных начал. Идет организационное оформление многочисленных общественных объединений и движений. В начале XX века насчитывалось уже более 150 всероссийских, региональных и национальных политических партий и организаций самых раз­личных политических направлений — от леворадикальных и либеральных до консервативных и охранительных. Но числен­ность их членов вплоть до 1917 года не превышала половины процента населения59. Их сила и влияние во многом зависели от того, насколько они могли опереться на поддержку народ­ных масс. Массовое же протестное движение, в том числе и в национальных районах, во многом имело экономический и лишь отчасти политический и национально-освободительный характер. Тем не менее, все чаще власти для его подавление применяли военную силу, что не могло не сказаться на паде­нии престижа монархии. Законодательство по-прежнему пред­ставляло императора как «помазанника Божьего», правая пресса пыталась внедрить этот тезис в массы. Известный идеолог са­модержавия М. Н. Катков писал в 1882 году: «Русскому царю дано особое отличие от других властителей мира. Он не только государь своей страны и вождь своего народа. Он Богом по­ставлен блюстителем и охранителем православной Церкви. Русский царь не только наследник своих предков, он преемник кесарей»60. И все же процесс десакрализации верховной власти неуклонно нарастал. Уже к концу XIX века среди интеллиген­ции и даже в промонархических кругах царь все более осозна­вался лишь как политическая фигура, носитель верховной вла­сти, наделенный огромными полномочиями, которые следова­ло бы существенно урезать или даже вообще упразднить.

Под давлением первой российской революции импера­тор Николай II 17 октября 1905 года издал Манифест, обещав­ший введение политических и гражданских свобод, и вынуж­ден был согласиться на принятие новой редакции Основных законов Российской империи, которая формально ограничива­ла его абсолютную власть двухпалатным представительством (Государственный совет и Дума).

Последнее усилие власти вывести государство на путь мирного эволюционного развития было связано с именем пре­мьер-министра П. А. Столыпина. Столыпинский план реформ интересен как весьма энергичная, но запоздалая попытка соче­тать стратегический консерватизм с тактическим радикализмом либеральных мер (признание «народного представительства», но при сохранении важнейших прерогатив монарха, ликвида­ция сословности в системе местного управления, но при обес­печении руководящих позиций за дворянством, завершение аграрной реформы и создание из крестьян-собственников «сред­него класса», но в качестве новой опоры монархического ре­жима, расширение компетенции местного самоуправления, но при усилении контроля со стороны властных структур). Со­здание сильного правового государства национального согла­сия фактически имело целью примирение самодержавных на­чал с законностью и правопорядком.

При всех спорах о характере сложившейся властной сис­темы («лжеконституционализм», дуалистическая монархия и т.п.) все же, видимо, следует признать, что «Основные зако­ны» по своему существу являлись российской конституцией, они содержали в себе модель будущего политического и соци­ально-экономического устройства государства. Однако в усло­виях переходного времени, в силу крайней политической и со­циальной нестабильности страны, неустойчивости и объектив­ной нецелостности системы, засилья традиционалистских пе­режитков в сознании и быте огромного большинства населе­ния (крестьянство составляло около 80 процентов), в силу не­зрелости трансформирующегося правового и политического сознания общества она так и не стала новой основой легитим­ности власти.

Точка необратимости преобразований еще не была прой­дена, и это сыграло свою роль в сохранении, а затем и нараста­нии социальной и политической напряженности в стране. Рос­сийское общество оказалось в политическом и социально-эко­номическом отношениях крайне поляризованным, раздроблен­ным, свидетельством чего и являлось обилие политических партий и организаций, отсутствие единства в действиях как оппозиции, так и монархического лагеря. Сословный эгоизм и консерватизм дворянства, социально-политическая недально­видность российской буржуазии, недостаточно высокий уро­вень политического и культурного развития основной массы населения — все это представляло мощный депрессивный фак­тор, тормозивший буржуазную модернизацию страны и вно­сивший растерянность в правящие круги. В условиях неста­бильной ситуации, находясь под прессом жесткой критики и справа, и слева, потеряв поддержку монарха, Столыпин был вынужден фактически свернуть политическую часть своей про­граммы, что лишь загоняло «болезнь» внутрь.

Патриотический подъем, наблюдавшийся в первый год разразившейся мировой войны, на время умерил противоре­чия между социальными и политическими силами в стране. Но вскоре, после ряда военных неудач и обострявшихся хозяй­ственных и продовольственных трудностей, антиправитель­ственные настроения и разлад в самих правящих кругах дос­тигли такого уровня, что Николай II был вынужден отречься от престола. Глубину политического кризиса характеризует тот факт, что император лишился поддержки даже промонархичес­ких кругов. «К 1917 году, в атмосфере неудачной войны, все созрело для революции, — писал известный русский религиоз­ный философ, историософ Н. А. Бердяев (1874-1948). — Ста­рый режим сгнил и не имел приличных защитников. Пала свя­щенная русская империя, которую отрицала и с которой боро­лась целое столетие русская интеллигенция. В народе ослабли и подверглись разложению те религиозные верования, кото­рые поддерживали самодержавную монархию»61. Ему вторил председатель главного совета «Союза русского народа» Н. Е. Марков (1866-1945), один из ревностных сторонников монар­хии: «Монархия пала не потому, что слишком сильны были ее враги, а потому, что слишком слабы были ее защитники. Паде­нию монархии предшествовало численное и качественное ос­кудение монархистов, падение монархического духа, расслаб­ление монархической воли»62.

С падением самодержавия Российская империя лишилась своего стрежня и скреп. На рубеже XIX-XX веков империя представляла собой уникальную для Европы картину струк­турной неоднородности и этнического многообразия. По дан­ным переписи 1897 года, в ней насчитывалось более 140 раз­личных этносов, сохранивших свой язык и культуру, испове­довавших едва ли не все основные мировые религии и нахо­дившихся на самых разных уровнях экономического, социо­культурного и политического развития. Сохранение такого эт­нического и цивилизационного многообразия свидетельство­вало о том, что власти не удалось в сколько-нибудь значитель­ной мере ассимилировать население присоединенных терри­торий. Как мы уже писали выше, русские — государствообра­зующий этнос — составляли всего 44,3 процента населения, и фактически ни по правовым, ни по материально-бытовым и культурным параметрам не являлся господствующей нацией.

Более того, отдельные нерусские этносы пользовались даже некоторыми преимуществами по сравнению с русскими, особенно в сфере налогообложения и отправления воинской повинности. В сущности, Россия и не была колониальной дер­жавой. Ее внешняя экспансия, определявшаяся имперскими устремлениями верховной власти, не имела целью получения каких-либо экономических выгод и диктовалась военными, гео­стратегическими соображениями. Империя имела государствен­ный центр, но фактически он не был типичной метрополией. Взаимоотношения центра и присоединенных территорий в зна­чительной степени обусловливалось временем, способом при­соединения, уровнем развития входивших в состав империи народов. Причем расширявшиеся пределы империи укрепляли представления самих самодержцев и их идеологов в необходи­мости исключительных прерогатив верховной власти как га­ранте целостности и неделимости империи.

Централизаторские тенденции в организации управлении регионами просматриваются на всем протяжении имперской истории. Но если еще в первой половине XIX века эта тенден­ция умерялась необходимостью сотрудничества с местными элитами, вплоть до предоставления автономии некоторым ре­гионам (Польша, Финляндия, Бессарабия, Прибалтика), толе­рантностью в конфессиональных и культурно-языковых воп­росах, то со второй половины века все более отчетливо стрем­ление к более полной интеграции присоединенных территорий. После восстаний 1830 и 1863 годов теряет политическую авто­номию Польша, превратившаяся в наместничество с 10 при- вислянскими губерниями. Постепенно утрачивают админист­ративные и сословно-корпоративные особенности прибалтий­ские губернии (Курляндия, Лифляндия, Эстляндия), объеди­ненные в одно генерал-губернаторство. Начинается наступле­ние на автономию Финляндии. Усиливается тенденция к ру­сификации всей деловой и культурной жизни страны. На рус­ский язык переводится административное делопроизводство, в школьном образовании, в литературе, печати, культурной жизни вводятся ограничения на пользование национальными языками.

Обусловливался этот поворот в политике рядом факто­ров: с одной стороны, объективными интеграционными про­цессами в экономике, усиливавшейся миграцией населения, ур­банизацией, требовавшими единого правового и культурного пространства; с другой — традиционными субъективными ус­тремлениями власти к централизации управления, русифика­ции и христинизации населения империи, а также преодоле­ния сопротивления национальной интеллигенции и роста на­ционального самосознания. Последнее обстоятельство, в свою очередь, в значительной мере было следствием более быстро­го экономического и культурного развития окраин, в основ­ном западных регионов, что обостряло проблему нарастания национальных движений.

В целом же вплоть до начала XX века удавалось сдержи­вать открытые протестные выступления на этнической почве. Формирование наций тормозилось феодальным, донациональ- ным характером самой империи, низким материальным и куль­турным уровнем населения, длительное время лишенного по­литических и гражданских прав63. Фактически эти же факто­ры, а также неподвижность населения (к началу XX века более 90 процентов не меняли места жительства), неразвитость на­ционального самосознания, приверженность к сословной орга­низации общества обусловили как определенную прочность имперского режима, так и неудачи политики ассимиляции. Не удалось добиться существенной унификации даже в админис­тративно-управленческой сфере: из 89 губерний и областей лишь 50 управлялись на основании общего законодательства, а остальные — на основании «особых положений». Этничес­кие и религиозные факторы играли подчиненную роль во внут­ренней политике правительства — культурная русификация и форсированная цивилизующая миссия не являлись ее первич­ными целями. К тому же недостаточная привлекательность ас­симиляции объяснялась и самим материальным, культурным и политическим положением русского народа, не обремененным какими-либо особыми привилегиями.

Лишь революция 1905-1907 годов и ее завоевания при­вели к активизации, социальной и политической мобилизации всех слоев населения. Обычно исследователи сосредоточива­ли свое внимание на событиях в столицах и центральных гу­берниях империи. Но, как показывает более детальный анализ, наиболее массовым характером революционных выступлений выделялись именно периферийные, национальные регионы (Польша, Прибалтика, Кавказ, Украина). Причем социальные факторы в большинстве окраин играли более важную роль, чем национальные. Более того, в ряде регионов социальные «низы» выступали против местных элит (например, эстонские и латыш­ские крестьяне против прибалтийского немецкого дворянства, украинские, литовские и белорусские крестьяне против польских помещиков и т.д.). Это обстоятельство облегчало за­дачу правительства, которое, используя политику Divide et impera («Разделяй и властвуй»), смогло удержать империю от распада.

В годы мировой войны, вплоть до февраля 1917 года, выступления на национальной почве не играли существенной роли. Тем более что наиболее активные в этом плане регионы (Польша, Прибалтика, Украина, Белоруссия) оказались окку­пированными неприятелем. В Февральской революции отра­зился сложный сплав социальных и национальных противоре­чий, что соответствовало социально-этнической структуре им­перии. Оппозиционные силы ожидали, что свержение самодер­жавия автоматически приведет к решению национального воп­роса. Однако последующие события показали, что революция, наоборот, подтолкнула и усилила национальные движения. Вре­менное правительство, продолжая имперские традиции, виде­ло свою задачу в сохранении России «единой и неделимой». Правда, законодательство, дискриминировавшее национально­этнические группы населения, было отменено. В полной мере была восстановлена автономия Финляндии и Польши. 10 июня 1917 года Украинская Рада провозгласила автономию Украи­ны, и Временное правительство признало ее. Но окончатель­ное решение национального вопроса было отложено до Учре­дительного собрания. Эта тактика сдерживания и выжидания, в конце концов, привела к нарастанию масштабов и радикали­зации национальных движений. В сентябре 1917 года в Киеве состоялся Конгресс народов России: 93 делегата представляли все более или менее крупные этносы (за исключением поляков и финнов). Временное правительство пошло на уступки и объя­вило о предоставлении народам права на самоопределение. Но было уже поздно. Пришедшие на смену монархии оппозици­онные силы, в условиях продолжавших военных действий, не располагали необходимыми возможностями даже для поддер­жания status quo.

К лету 1918 года от России отделились Польша, Литва, Латвия, Эстония, Финляндия, Бессарабия, Закавказская феде­рация (Грузия, Армения, Азербайджан), большая часть Бело­руссии, оказавшиеся под протекторатом Германии. Неопреде­ленная ситуация в ходе начавшейся гражданской войны сло­жилась в Сибири, Средней Азии, на Северном Кавказе. Цент­робежные тенденции, фактически при отсутствии какой-либо сдерживающей силы и при потере контроля над оккупирован­ными территориями, привели к окончательному распаду Рос­сийской империи64.

Россия, оказавшись под неотвратимым влиянием модернизационных процессов нового времени, не смогла мирным, эволюционным путем трансформироваться в новое государ­ственное образование буржуазного типа. Постепенно утрачи­вая свои имперские черты, сложившиеся еще в феодальную эпоху (неограниченное самодержавие с его мощным военным и административным аппаратом, жесткая иерархически-сословная организация общества, полновластное господство в систе­ме управления присоединенными территориями), империя в чрезвычайных обстоятельствах военного времени оказалась не в состоянии противостоять центробежным устремлениям со­циально-политических и этно-национальных сил.

Приложение: проблемы взаимоотношений мировых империй с точки зрения русской геополитики начала XX века

Ключевые вопросы как мировой, так и российской гео­политики, в том числе проблемы империй и перемещений по­рой гигантских потоков народов, в полной мере трудно по­стичь без знания творческого наследия блистательного рус­ского ученого Андрея Евгеньевича Снесарева, нашего земля­ка, родившегося в Воронежской губернии65, человека, обла­давшего энциклопедической образованностью, государствен­ным умом, широким политическим кругозором. Андрей Ев­геньевич являлся оригинальным философом, но его философ­ская система не изучена, практически не оценена, хотя и но­сит мощный научный потенциал. Его идеи выводят на акту­альные проблемы современности. Жизненный путь Снесаре- ва перекрыл период правления от Александра II до Иосифа Сталина66. Судьба его, как и многих блистательных людей бывшей Российской империи, сложилась трагически. Андрей Евгеньевич не верил в успех социалистического эксперимен­та в России67, тем не менее, он начал сотрудничать с советс­кой властью, вместе с тем неизменно дистанцируясь от партий­ного фанатизма и революционного нетерпения. 27 января 1930 года начался последний круг жизни и долгие годы мучений для ученого с мировым именем. Арестованный по делу мо­нархической организации «Русский национальный центр», он был приговорен к расстрелу, позднее замененному заключе­нием в Соловецком лагере68. Его мучили в подвалах Лубянки и освободили только после ликвидации заговора М.Н. Туха­чевского. 4 декабря 1937 года Снесарев умер практически в забвении. Многие «спасительные истины» русского ученого были проигнорированы советским руководством: его труды не читали и о них не вспоминали69. Забвение было умело орга­низовано правительственными кругами, которым было страш­но даже не имя ученого, а сама возможность того, что кто-то узнает о большей адекватности геополитического образа мыш­ления, нежели мышления идеологического; недаром и сама геополитика считалась в советские годы лженаукой.

Великое идейное наследие, оставленное нам Снесаревым, по-прежнему малоизученное, актуально для нас не только об­ращением в прошлое, но и возможностью для прогнозов на будущее. Его труды охватывают период с конца XIX до пер­вой трети XX века включительно. Конечно, он анализирует происходившее в мире с позиций своего времени, рассуждая о непростых судьбах государств и народов накануне Первой мировой войны, а также прослеживает судьбу Российской им­перии накануне российской революции.

В начале XX столетия ученый предупреждал соотече­ственников о возможных будущих трагедиях в судьбах Рос­сийской империи. Он рассуждал так: «Наша Родина нуждается в самом глубоком покое, ее границы должны быть совершенно надежны, и потому все внимание общественных сил должно быть приковано к внутренним реформам. Мы <…> [не долж­ны] лезть в драку <…> Воевать нам еще очень и очень рано <…> Россия ни в коем случае не должна вовлечь себя в евро­пейский конфликт. Каковы бы ни были наши интересы на Бал­канах, они не могут оказаться на высоте условий, диктующих войну для современной России. Это не значит, что мы должны себя держать малодушно и молчаливо в грядущем концерте дипломатических собеседований, но увлечь себя до готовнос­ти рисковать войною мы права не имеем»70.

Изучая наследие А. Снесарева, удалось обнаружить дос­таточно интересный материал под названием «Дружба ценна сама по себе»71. Именно так Снесарев характеризовал отноше­ния России и Италии в начале XX века.

«Что важно в отношениях России и Италии, так это по­стоянная и планомерная доброжелательность. Мы не должны преувеличивать ценности взаимных интересов и той, и дру­гой сторон, которые в некоторых случаях, может быть, и зна­чительно скромны, но, как таковые, в их прямом и ясно уч­тенном для нас смысле, они имеют постоянную для нас цен­ность <…> Мы совсем не поклонники тех взглядов, предста­вители которых из Италии хотят создать какой-то пластырь для нашей юго-западной соседки. Это значит раздувать ита­льянский курс нашей политики далеко за пределы реальной оценки и прививать ему столь опасную в искусстве диплома­тии идеологию <…> Мы можем спокойно сказать всей Евро­пе, а не одной только Италии, что для нас дружба с нею имеет цену сама по себе как источник и поддержка наших взаим­ных интересов и как закрепление столетия дружественных отношений; что под оболочкой этой дружбы мы не имеем в виду посторонних расчетов вроде перебрасывания Италии из одной дружественной семьи в другую и что, вообще, мы же­лаем лишь констатировать продолжение наших добрых свя­зей с Италией без какого бы то ни было (хотя бы отдаленно­го) последствия на ее политический курс. Пусть другие пере­краивают динамику Европы — мы желаем остаться только вестниками и проводниками мира»72.

Снесарев значительное место в своих исследованиях от­вел сопоставлению судеб двух крупнейших империй — Рос­сийской и Британской, от взаимоотношений которых зависели судьбы миллионов людей, а не только их подданных. Имея фантастические лингвистические способности и зная 14 евро­пейских и восточных языков, ученый стал лидирующей фигу­рой Большой политической игры великих держав в Афганис­тане и Северной Индии, выстраивая свою линию в вопросе от­ношений между Российской и Британской империями в конца XIX и начала XX в.

Сегодня не секрет, что генералом Брусиловым был раз­работан план организации похода в Индию73. Велик был со­блазн ударом по Индии ликвидировать британское мировое господство. Снесарева направили возглавить индийский поход. Он формировал армию вторжения из местной Красной гвар­дии и басмаческих формирований, разжигал восстания в Пуштунистане, организовывал снабжение афганской армии, засы­лал агитаторов в Индию.

Андрей Евгеньевич указывал на то, что «энергия посту­пательного движения России и Англии переходит в соперни­чество по сближению этих стран до политического соприкос­новения, причем перекрещивание интересов совершается на фоне самобытного, продолжающего существовать и восходя­щего в своем значении азиатского мира»74.

Рассматривая проблемы взаимоотношений Российской и Британской империй, Снесарев подчеркивал, что «три века тому назад Россия и Англия начали проникать на территорию огром­ного материка Азии: первая — с запада, вторая — с юга; поступа­тельные движения обеих первоклассных стран, сильно различаю­щиеся по мотивам и руководящим причинам, но сходные по вне­шним признакам, каковы, например, одинаковость политических и военных поводов, движения по линиям наименьшего сопротив­ления и т.п., привели их в первой половине прошлого столетия к политическому соприкосновению на театре Средней Азии»75.

Вся энергия держав вылилась в состязание двух теперь сблизившихся держав за политическое преобладание и буду­щее властвование над Средней Азией.

Снесарев убедительно доказывал, что ключом «к мировым политикам», или на языке современных геополитиков — «серд­цем земли» все же являются не земли Европы, а территория, охва­тывающая российский Туркестан, Хиву, Бухару, Тибет, Кашгарию, Памир, Афганистан, Восточную Персию, Балучистан (се­верной) Индии.

Именно этот крайне нестабильный и изменчивый реги­он часто находился на периферии великих империй, включая созданные Александром Македонским и монголами. Един­ственным основным исключением к этому правилу явилось со­здание Тимуром своей империи с центром в Центральной Азии в XIV в. Снесарев утверждал, что в XIX и XX вв. Российская империя и Советский Союз действовали в качестве фактичес­ких законных преемников Чингиз Хана и Тимура. В этом пла­не достаточно интересна его мысль о двух типах границ — как государственной, так и стратегической.

Снесарев отмечал, что страны-соперницы — Российская и Британская империи — резко различны между собой, вслед­ствие чего склонны применять разные приемы борьбы76. Вмес­те с тем ученый подчеркивал, что в целом вопрос был бы слиш­ком прост и примитивен, если бы «все сводилось к одному лишь состязанию двух европейских держав; но судьбе угодно было сделать вопрос более сложным. Обе европейские волны, пред­ставляемые нашей Родиной и Англией, двигаясь по материку Азии, катились не по мертвому безжизненному пространству; они на своем победоносном пути крыли старое, более древнее, чем Европа, азиатское дно; но, покрыв его и даже до некоторой степени заглушив своей мощью, культурой, своими техникой и золотом, они не убили его окончательно»77.

Азиатский мир продолжал жить своими старыми устоя­ми, храня в глубине упорную мысль о других идеалах, о дру­гом жизненном укладе и религии. Время от времени, уже под­чинившись европейским державам, этот мир решительно и пыл­ко проявлял себя против одной из победительниц, иногда даже с частичным успехом.

В этом соперничестве двух империй политическая побе­да в Средней Азии всегда оставалась за Англией. Снесарев объяснял это большей культурой Англии, ее несравненном с нами богатством, большей гибкостью и разнообразием приемов ее политики. В то же время он подчеркивал, что, «может быть, славянин и не уступает англосаксу в природном политическом даровании, но в смысле его развития Англия как нация и анг­личанин в частности, стоят значительно выше России и русского»78.

Объясняя пространственное движение России, Снесарев полагал, что «более даровитая политически и более устойчи­вая вообще ветвь славянского племени — русский народ <…> очевидно не могла довольствоваться Великой российской рав­ниной для окончательного самоопределения в пространстве. Много столетий велся этот процесс искания великим народом более обширной и более разнообразной по содержанию пло­щади для создания окончательной территории, и этот процесс, быть может, не закончился еще и ныне»79.

Важную причину поступательного движения русских Сне­сарев видел в так называемом «стремлении к власти». Под этим он понимал тот постоянный внутренний импульс, который по­буждал как отдельные личности, так и целые государства расши­рять сферу своего влияния, овладевать всем более слабым, вы­полнять пословицу «большому кораблю — большое плавание».

Говоря о Российской империи, Снесарев подчеркивал следующее: «На север мы без труда дошли до холодной линии океана, но льдины, заковывающие его на три четверти года, не обещали нам чего-либо выгодного. На западе славянский мир давно столкнулся с сильным германским племенем и должен был не только остановиться перед этим одинаково могучим противником, но даже уступить ему некоторые из его искон­ных мест, в этой же борьбе он потерял часть своей семьи в лице чехов, поляков и других племен»80.

Снесарев отмечал, что «на юг Россия пробивалась всегда с большим упорством и более сознательно; в этом направле­нии нас особенно тянули к себе Средиземное море и колыбель нами воспринятой религии и культуры — Византия, но в XVII- XVIII вв. мы сталкивались здесь с сильными и находившимися тогда наверху своего могущества османами, а в XIX в., когда Турция постепенно слабела, мы в южном направлении встре­тились с ее помощниками: Англией и отчасти Австрией, в но­вейшие дни, как известно, на страже Босфора появился еще новый часовой в лице Германии»81.

В связи с этим «преграды на севере, западе и юге заста­вили народную энергию искать другого исхода и других пу­тей, русскому народу оставалась Азия, и он рванулся в нее по всем возможным направлениям; этих направлений издавна су­ществовало три: прямо на юг, через Кавказ; на юго-восток, че­рез киргизские степи и далее к Индии; и на восток по Сибири к Великому океану и Китаю»82.

Азия для русского народа, по оценке Снесарева, зажато­го со стороны запада и Северного океана, «…представляла не­сравненно меньшее препятствие, чем Европа. Коренные жите­ли Азии, народы финского, монгольского и тюркского племен были малочисленны, разбросаны или раздроблены, подавлены неприветливой природой и по многим причинным не были под­готовлены, а может быть и совсем не годились для роли долго­вечного исторического народа; поэтому они не могли предста­вить собой той преграды, которая встречала нас на западе и юго-западе»83.

Движение России на Восток, по убеждению Анатолия Евгеньевича, «было так естественно, раз русскому народу суж­дено было сделать историю, то возникает вопрос, почему это движение мы начали так поздно, только с XVI столетия, поче­му на материке Азии нас могли предупредить другие народы Европы, хотя бы, например, французы или англичане. Ответ на такой вопрос получится едва ли скоро. Темная и мало разга­данная Азия, словно сфинкс, стоит преградой на пути решения тех задач, в которых заинтересованы Азия и Европа вместе».

И далее Снесарев высказывает очень глубокую, хотя и не бесспорную мысль: «Заблаговременное и серьезное изуче­ние этой страны [Индии], проливая ясный свет на среднеазиат­ский вопрос, спасло бы нас не один раз от печальных промахов в других частях, а прежде всего в средней части нашего огром­ного азиатского фронта. Быть может, мы сочли бы тогда пус­той потерей времени пробиваться к Средиземному «озеру», насильно вызывая тем к жизни давно умершие идеалы Карфа­гена, Венеции, Генуи и др. торговых республик, теперь также бедных или совершенно погибших, как и славная роль создав­шего их моря; с другой же стороны, и на Дальнем Востоке мы, быть может, шли бы более размеренным и осмысленным ша­гом и не пережили бы недавнего позора. Не покажут ли хотя теперь наши неудачи на Ближнем и Дальнем Востоке тот центр тяжести нашей азиатской политики, который так давно и сис­тематично нами упускался из виду?»84

Вслед за Н. Макиавелли и задолго до Г. Киссинджера Сне­сарев призвал культивировать, причем на российской почве, ис­кусство реальной политики здорового (разумного) эгоизма.

В связи с этим он рассуждал о том, что Россия не должна придерживаться «глупой теории международной сентименталь­ности и самопожертвования и представляться на конференци­ях в роли какого-то бескорыстнейшего Дон-Кихота, которому ничего не нужно и который выступает на сцену с исключи­тельно превыспренней целью раздавать подарки». Конкрети­зируя свою мысль, он обращался к проблеме проливов. Снеса­рев замечал, что нередко российские деятели рассуждают так, что «и Дарданеллы нам совсем не нужны. <…> Дарданеллы если и утратили для нас старинный острый интерес, то все же ска­зать, что они нам не нужны, более чем грешно; дружить с Тур­цией, исконным нашим врагом и врагом наших младших бра­тьев, — эта мысль тоже едва ли улыбнется русскому человеку. Правда, так мыслит Англия. Она по-прежнему считает проли­вы для России не нужными, а за Турцией она начинает ухажи­вать изо всех сил». Снесарев отмечал в одном из своих сочине­ний: «Мы нередко встречаем людей, которые углубляются в труды Моммзена, Гиббона, Маколея, Финлея и др. историков, чтобы понять судьбы Рима и Византии и выяснить влияние на жизнь этих государств их колониальной политики, а между тем на наших глазах в Англии вновь повторяются события, столь похожие на пережитые в дни падения Рима и Византии, вып­лывают на сцену те же ошибки государства, и уже зреют пло­ды этих ошибок, а мы идем мимо этих событий, безучастные и невнимательные»85.

С другой стороны, он подчеркивал, что «судьбе угодно было поставить нас у ворот английского могущества, располо­жив нашу Родину недалеко от Индии. Не Англии надо бы ру­ководить нами и систематически становиться на пути наших замыслов и нашего величия, а, наоборот, мы должны держать ее в руках, мы должны предписывать ей свою волю. Будем по­мнить, что совсем недалеко от нас за снеговым хребтом Вос­точного Гиндукуша лежит Индия, опора британского могуще­ства, а может, и вправду ключ ко всей мировой политике»86.

В отношении Балканского региона Снесарев высказывал следующие мысли: «На Балканах мы преследовали и чисто личную цель, которая сводилась к нашему движению вперед, к прорыву в воды Средиземного моря и к воссоединению едино­верных нам народов под главенством России и цель общесла­вянскую»87. «Не отказываясь от личных целей на Балканах, нам хочется все же вспомнить про одну личную цель России, кото­рая едва ли может быть ею упущена из виду. Мы разумеем ее своеобразное положение на Черном море, не соответствующее ни достоинству России, ни нашим разносторонним государ­ственным задачам. Рано или поздно, но России нужно сбро­сить с себя эти цепи, когда-то наброшенные на нее заботливой рукой Альбиона»88.

«На Балканах мы совсем сбились с толку <.. .> Попытка нашей дипломатии идти на Балканах рука об руку с Англией была, конечно, ошибкой, ибо наши интересы с интересами Ве­ликобритании совпасть здесь не могут; но и этого курса мы не могли держаться и создали в результате какую-то толчею, в которой мы не можем понять ни себя, ни других»89.

В первом десятилетии XX в. Снесарев констатировал, что «Россия придерживается в настоящий момент политики бес­конечного великодушия и постоянных уступок»90. Однако пре­дупреждал, что «Европа умна; она всегда сумеет придумать для нас такую густую повязку, которая плотно охватывая наши глаза, делает нас слепцами». Он называл гнилой ту политику России, которая связана с «донкихотским исканием счастья для чужого народа, покупая его собственными минусами <…> от трезвых янки, конечно, нельзя ожидать иной политики, как политики здорового эгоизма. Плоха та политика, которая ру­ководится не одним рассудком, а сентиментальными или ины­ми чувствами. Вытаскивание для других каштанов из огня — занятие неблагодарное, на котором легко можно обжечься»91.

Снесарев предостерегал Россию от непродуманных по­литических скачков, малодушной торопливости, и, напротив, отдавал предпочтение курсу известной последовательности вариаций и перемен92.

В канун Первой мировой войны он писал: «Напряжен­ное соперничество Англии и Германии является, как известно, доминирующим фактором при всех осложнениях на простран­стве почти всего старого континента». Прозорливый русский ученый главной реальной опасностью для России начала XX в. все же считал «силы зла и террора», разрушавшие Отечество изнутри. В начале прошлого столетия Снесарев в письме из Лондона своей сестре отметил: «Нет, в русских я не разочаро­вался, даже больше: чем больше присматриваюсь к Западной Европе, тем более и более удивляюсь величию и способностям русского человека».

Как известно, история — это неразрывная связь времен, единая цепь, где важно каждое звено, в том числе и день сегод­няшний. В XXI столетии большая политика идет своими путя­ми, и цивилизационная самостоятельность России, ее радикаль­ная знаковость по отношению к Западной и Центральной Ев­ропе удачно сочетаются с включенностью ее в Большую Евро­пу. Представляется, что наследие Андрея Евгеньевича Снеса­рева, созвучное современности, благодатно способствует по­ниманию сложных вопросов современного политического и общественного геопространства.

Примечания

  1. «Империя — это крупное централизованное государство, отличаю­щееся полиэтничностью, поликонфессианальностью с выделением главенствующих конфессий, неравномерностью социально-экономи­ческого развития отдельных частей своей территории, обязательно включающее в свой состав ранее независимые государственные обра­зования и стремящееся проводить специфическую политику на укреп­ление и расширение, либо на мировое господство, либо на утвержде­ние в мире своих религиозных ценностей, либо на приобщение других стран и народов к своей цивилизации и т.п.)». (Rogozin N. I processi etnico-politici e migratori nella Russia del periodo della formazione dell’impero (secoli XVI-XVIII) / Imperi e migrazioni leggi e continuita’ da Roma a Costantinopolia Mosca. XXIX seminario internazionale di studi storici «Da Roma alla Terza Roma». Campidogio, 2009).
  2. Андрей Николаевич Сахаров (род. 2 июня 1930) — российский историк, доктор исторических наук, член-корреспондент РАН (1991), в 1993-2010 годах директор Института российской истории РАН.
  3. Сахаров А.Н. Российская империя и миграции. Доклад на XXX юбилейном международном семинаре «От Рима к Третьему Риму». М., 2010.
  4. Например, в империи Александра Македонского (356-323 год до н.э.) рушились прежние политические плотины, сдерживающие кон­такты между греческим и азиатским мирами. Расцветший пышным цветом эллинизм стал основным цивилизационным результатом на развалинах былого изоляционизма этих двух миров. Греки мигриро­вали вглубь Азии, неся туда свои технологические навыки, полити­ческие и бытовые традиции. Шел бурный процесс ассимиляции раз­ных регионов, народов, культур. Происходила интеграция техноло­гических и научных знаний, синтез искусства Запада и Востока. В рамках Римской империи, как и в прежних имперских образованиях, шла ассимиляция и миграция народов, обмен производственным и культурным опытом, рушились расовые и этнические барьеры. По­добные же явления происходили и в последующих имперских обра­зованиях, выросших на развалинах Римской империи, в Восточно­Римской империи, в Арабском Халифате, а на Востоке — в Мон­гольской империи. Древний Рим дал первый опыт законодательного сцепления завоеванных государств и народов, отказавшись от числа ограничений своих граждан, и согласился на натурализацию поко­ренных народов и многочисленных мигрантов. Все они становились гражданами Римской империи.
  5. «В Московском государстве публицист и мыслитель Иван Пере- светов на основе переосмысленных турецких реалий описал рацио­нально организованное государство «Мехмет-салтана». По мнению некоторых историков, образ этого идеального царства послужил сти­мулом для реформ Ивана IV 1550 годов. В XVI-XVIII веках среди горских народов Северного Кавказа наблюдались проявления русо- филии, правда, они стали гораздо менее заметными после Кавказс­кой войны XIX века (Трепавлов В.В. Белый царь: образ монарха и представления о подданстве у народов России XV-XVIII веков. М., 2007. С. 154). В различные периоды фиксируется позитивное отно­шение к единоверным русским и к их огромной державе со стороны православных украинцев, грузин, балканских народов. Чингиз-хан начал монгольскую экспансию не с истребления мирных земледель­цев, а с широкой и успешной кампании по мирному привлечению в свой «Еке Монгол Улус» тюркских народов Центральной Азии и Южной Сибири. Подобные примеры можно умножить. Явление «им- периофилии» отражает сложную диалектику политического и куль­турного развития различных обществ. Хотя и существовали империи, созданные исключительно путем завоеваний, все же значительная часть подобных государственных структур формировалась на основе разно­го рода договорных соглашений и взаимовыгодных обязательств. При­тягательная сила империй заключалась, во-первых, в твердом государ­ственном порядке, контрастирующем с раздробленностью и нестабиль­ностью в окрестных владениях; во-вторых, в возможности обрести военную защиту от старых противников и противостоять им уже в со­ставе могущественной державы; в-третьих, в доступе к накоплению и распределению огромных ресурсов, несравнимых с возможностями присоединенных владений». (Он же. «Притяжение» и «отторжение» империи: массовые этнические миграции в истории России XVII-XIX веков/TXXX seminario internazionale di studi storici «Da Roma alla Terza Roma». Campidogio, 2010).
  6. Сахаров A.M. Образование и развитие Российского государства в XIV-XVII веках. М., 1969. С. 157-158.
  7. Полное Собрание Русских Летописей (Далее — ПСРЛ). T. IX. М.; СПб. С. 345.
  8. Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским / Подг. текста Я.С. Лурье, Ю.Д. Рыкова. Л., 1979. С. 202.
  9. Übersberger H. Ôsterreich und Russland seit dem Ende des 15. Jahrhunder. Bd 1. Wien und Leipzig, 1906. S. 1-20; Пирлинг П. Россия и папский престол. М., 1912. С. 250-252. Впервые сделала Ивану III предложение о короне римская курия в 1482-1483 годах. Слух об этом распространился в Польше в 1483 году (Хорошкевич А. Л. Об одном из эпизодов династической борьбы в России в конце XV в.// История СССР, М., 1974. № 5. С. 131).
  10. Современные территории Воронежской и Ростовской областей. — Прим. авт.
  11. Водарский Я.Е. Население России за 400 лет (XVI — начало XX в.). М., 1973. С. 155, 159-160; История России с начала XVIII до кон­ца XIX века. М, 1996. С. 497.
  12. Левандовский А. Сибирь из нас не «вытянешь»//Родина. № 2. М., 1995, С. 98
  13. Rogozin N. Массовые этические, политические миграционные про­цессы как способ пространственного освоения России в период фор­мирования империи (XVI-XVIII века)// XXX seminario internazionale di studi storici «Da Roma alla Terza Roma». Campidogio, 2010.
  14. На протяжении XV-XVIII вв. территория Российского государ­ства расширялась не только военным путем (завоевание татарских ханств), но и за счет соглашений между российским правительством и местными элитами. Эти соглашения были тем более важны в поли­тическом отношении, что заключались добровольно, и таким обра­зом придавали легитимность российскому господству на новых тер­риториях. При слабости коммуникативных средств, удаленности от столицы, огромных расстояниях, слабой заселенности обширных пространств (особенно на востоке) адаптация присоединенных тер­риторий к общегосударственным стандартам подданства и управле­ния происходила медленно, постепенно и могла растянуться на пол­тора — два столетия. Правительство первоначально не форсировало этот процесс, довольствуясь формальными признаками подчинения и лояльности. Политика по отношению к народам на окраинах дик­товалась почти исключительно необходимостью обеспечить исправ­ные налоговые платежи и лояльность к властям.
  15. Никифоров Л.А. Россия в системе европейских держав в первой четверти XVII века // Россия в период реформ Петра I. М., 1973. С. 11.
  16. Молчанов Н.Н. Дипломатия Петра Первого. М., 1986. С. 428.
  17. Новосельский А.А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века. М.; Л., 1948. С. 435-436, 442.
  18. Алексеев А.И. Освоение русскими людьми Дальнего Востока и Русской Америки. М., 1982. С. 104.
  19. Очерки истории СССР. Период феодализма/Россия в первой чет­верти XVIII века. Преобразования Петра I. М., 1954. С. 598-618
  20. Trepavlov V. «Притяжение» и «отторжение» империи: массовые этнические миграции в истории России XVII-XIX веков/ZXXX seminario internazionale di studi storici «Da Roma alla Terza Roma». Campidogio, 2010).
  21. Тойнби А. Дж. Цивилизация перед судом истории. М., 1996. С. 106-107.
  22. Кабузан В.М. Заселение Новороссии (Екатеринославской и Хер­сонской губерний) в XVIII веке — первой половине XIX века. М., 1976. С. 191, 266-268.
  23. Сибирь в составе Российской империи. М., 2007. С. 51-52.
  24. История Сибири. Т. 3. М., 1937. С. 310.
  25. Любавский М. Обзор истории русской колонизации с древней­ших времен и до конца XX века. М., 1996. С. 482-483.
  26. Никитин Н.А. Самые коренные // Евразия сегодня. М., 2006. С. 68-69; Кабузан В.М. Народы России в XVII веке/Численность и эт­нический состав. М., 1990. С. 230.
  27. Пока связь с правительством и «белым царем» ограничивалась поло­жениями первоначальных соглашений о присоединении, т.е. взаимны­ми необременительными обязательствами (выплата ясака, вольная служ­ба и др.), пребывание в пределах государства рассматривалось как бла­го, а вот когда государство начало осваивать национальные окраины, когда народы стали включаться в общеимперскую административную систему, подвергаться христианизации, оказались охваченными подуш­ной податью и рекрутчиной, когда на их угодьях стали во множестве строиться русские деревни и города, заводы и рудники, отношение ста­ло меняться. Недовольство имперскими порядками порождало массо­вый исход подданных. В истории России XVIII-XIX веков известно несколько крупных этнических миграций за пределы империи.
  28. Арсеньев К.А. Статистические очерки России. СПб., 1848. С. 48, 53­58; Карта, составленная под руководством И.А. Стрельбицкого (1871) // Энциклопедический словарь Брокгауз-Ефрон. Том «Россия». С. 106-115.
  29. Долгих Б.О. Родоплеменной состав народов Сибири в XVII веке. М., 1960. С. 52-68; История Сибири с древнейших времен до наших дней. Т.2. С.505; Национальный состав населения СССР: по данным Всесоюзной переписи населения 1989 года. М., 1991; Очерки исто­рии СССР. Конец XV— начало XVII века. М., 1955. С. 682-700.
  30. http://www.patriarchia.ru /db/text/1223635.html; http://noviny.su/ A0015214.html.
  31. Необходимо отметить, что термин «колонизация», который упот­ребляет М.К. Любавский в своем монументальном труде «Обзор исто­рии русской колонизации с древнейших времен и до XX века» (М., — 688 с.), не имел того негативного оттенка, который был при­внесен в научный оборот несколько позже, вместе с распространением марксистского термина «империалистическая» (читай грабительская, эк­сплуататорская) колонизация. Любавский употребляет термин «коло­низация» в значении «расселение, освоение территорий». Колонизацию как процесс можно представить как систему из трех элементов. Первый элемент — историко-географическая составляющая процесса колони­зации и создания государства. Второй элемент — социальная сторона и характера взаимоотношений общества и государства. Третий элемент — процесс государственного конституирования колонизованных земель.
  32. Ключевский В.О. Соч.: в 8 т. М, 1956. Т. 1. С. 31.
  33. М. К. Любавский. Обзор истории русской колонизации с древней­ших времен и до XX века. М., 1996. С. 73.
  34. Там же. С. 74.
  35. Будовниц И. У. Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян в XIV-XVI веках. М., 1966. С. 357.
  36. Там же. С. 359.
  37. Прохоров Г.М. Исихазм и общественная мысль в Восточной Ев­ропе в XIV веке // Труды Отдела древнерусской литературы (Далее — ТОДРЛ). Т. XXIII. Л., 1968. С. 86-109.
  38. Там же. С. 95.
  39. Там же. С. 107.
  40. В качестве доказательства влияния исихазма на монастырскую ре­форму и на политические процессы на Руси можно привести, во-пер­вых, «послание архиепископа Новгородского Василия Калики к влады­ке Тверскому Федору о рае (1347)» (Памятники литературы Древней Руси, М., 1981, С. 42-49). В мысленном раю, который проповедует епис­коп Феодор, Гелиан Прохоров справедливо видит мысль об озарении человека «Фаворским светом» и на основании этого делает вывод о том, что в лице Тверского архиерея мы имеем дело с церковным деятелем исихастского толка. Во-вторых, стоит сказать о широком распростране­нии на Руси памятников учительной литературы, которую следует от­нести к келейному этапу в развитии исихазма. Это, например, богослу­жебные тексты Константинопольского Патриарха Филофея Коккина. Кроме того, известно сообщение «Жития преподобного Сергия» о по­сольстве к «игумену земли русской» от патриарха Филофея в 1354 году, которое привезло грамоту о введении общежительства, наперсный крест и монашескую одежду (Памятники литературы Древней Руси (Далее — ПЛДР). М., 1981. С. 367). Учреждение Троице-Сергиевой Лавры, уход в пустынь, возможно, связаны с поиском «Фаворского света». Об этом свидетельствует широко распространенная практика «молчания» (Про­хоров Г.М. Исихазм и общественная мысль. С. 107). Вряд ли стоит отрицать влияние исихазма на культурную и духовную жизнь Восточ­ной Европы и Руси, в том числе на формирование религиозно философ­ских воззрений преподобных Сергия Радонежского и Андрея Рублева. Появление и широкое распространение в иконографии того времени темы «Преображение Господне», а также введенной преподобным Сер­гием иконографической тематики «Пресвятая Троица», свидетельству­ют в пользу влияния исихастского предвозрождения на культурную жизнь Руси XIV века. Именно переход к «киновии», основанной на об­щежительном уставе, является главным содержанием монастырской реформы, с которой после Троице-Сергиева монастыря началось интен­сивное создание новых крупных обителей и развитие процессов монас­тырской колонизации.
  41. Мельников С.А. Об отношениях великокняжеской власти с Троице-Сергиевым монастырем в период феодальной войны (40-е годы XV века) // Вестник Московского университета. Серия 8. История. М., 1993 № 2. С. 65.
  42. Мельников С.А. Об отношениях великокняжеской власти с Трои- це-Сергиевым монастырем в период феодальной войны (40-е годы XV века) // Вестник Московского университета. Серия 8. История. М., 1993 № 2. С. 65.
  43. ПСРЛ. T. VIII. С. 13.
  44. ПЛДР. С. 382, 390.
  45. ПСРЛ. T. XI. С. 32.
  46. ПСРЛ. T. XI. С. 34.
  47. ПСРЛ. T. XII. С. 358.
  48. Материалы по истории СССР. Вып. 2. М., 1987. С.48.
  49. Ключевский В.О. Сочинения в девяти томах. T.II. М., 1987. С.239.
  50. Русское Православие: вехи истории. М., 1989. С. 518.
  51. Савич А.А. Главнейшие моменты монастырской колонизации рус­ского севера XIV-XVII веков. Пермь, 1929. С. 47.
  52. Мельников С.А. Колонизация как фактор возвышения Москвы и образования Русского централизованного государства. Доклад на

    XXX юбилейном международном семинаре «От Рима к Третьему Риму». Москва, 2010.

  53. Korelin A. N. Закат Российской империи / Imperi e migrazioni leggi e continuita’ da Roma a Costantinopolia Mosca. XXIX seminario internazionale di studi storici «Da Roma alla Terza Roma». Campidogio, 2009.
  54. БохановА.Н. Самодержавие. Идея царской власти. М., 2002; Каспэ С.И. Империя и модернизация: общая модель и российская специфи­ка. М., 2001; Миронов Б.Н. Социальная история России периода импе­рии (XVÏÏI-начало XX века). СПб., 1999. Т.Н. С. 109-357; Российская империя в зарубежной историографии. М., 2005; КаппелерА. Россия — многонациональная империя. Возникновение. История. Распад. М, 1997.
  55. Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX- начало XX века). Новые подсчеты и оценки. М., 2003.
  56. Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX- начало XX века). Новые подсчеты и оценки. М., 2003.
  57. Чичерин Б.Н. Конституционный вопрос в России//Опыт русского либерализма. Антология. М., 1997. С. 54-55.
  58. Боханов А.Н. Самодержавие. Идея царской власти. М., 2002. С. 154-158.
  59. Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX века). СПб., 1999. Т. I. С. 20.
  60. Политические партии в России. Конец XIX-начало XX века. Эн­циклопедия. М., 1996. С. 5, 9.
  61. Бердяев Н.А. Русская идея. Судьбы России. М., 1997. С. 214.
  62. Московские ведомости. 1882. № 249. 8 сентября. С. 12.
  63. Боханов А. Н. Николай II. М., 1997. С. 360.
  64. Каппелер А. Образование наций и национальные движения в Рос­сийской империи// Российская империя в зарубежной историогра­фии. М., 2005. С. 399.
  65. Автор статьи — уроженец Воронежской земли. — Прим. ред.
  66. Андрей Евгеньевич Снесарев (1865-1937) родился в слободе Ста­рая Калитва (Острогожский уезд Воронежской губернии) в семье свя­щенника. В 1888 г. окончил физико-математический факультет Мос­ковского университета. Учился также оперному искусству, окончил студию Прянишникова при консерватории. Как выпускник универ­ситета, он был обязан отбыть воинскую повинность, и поэтому Сне­сарев поступил в Московское пехотное юнкерское училище. Семь лет он прослужил в Московском пехотном полку, а в 1899 г. окончил Академию Генерального штаба, где проявил незаурядные способно­сти к восточным языкам. Затем он служил в Туркестанском военном округе, Генеральном штабе, был в командировке в Британской Ин­дии, а во время Первой мировой войны командовал полком, брига­дой, дивизией. В 1917 году генерал-лейтенант А.Е. Снесарев был из­бран командиром 9-го армейского корпуса. В мае 1918 г. добровольно вступил в Красную Армию, был военным руководителем Северо-Кав­казского военного округа (тогда во время обороны Царицына у него возникли разногласия с И. Сталиным и К. Ворошиловым), в сентябре- ноябре 1918 года — начальником Западного района обороны, в нояб­ре 1918 — мае 1919 г. — командующим Западной (с марта — Литов­ско-Белорусской) армией. В июле 1919 г. он был назначен начальни­ком Академии Генерального штаба Красной Армии; преподавал в высших военных и востоковедческих заведениях, вел научную и ре­дакторско-журналистскую работу, входил в Высший редакционный совет военной литературы; принимал участие в создании Института востоковедения, был его ректором, а позже военным руководителем. В 1920 г. в Академии Генштаба им была создана Опытная психоло­гическая лаборатория. Это свидетельствует о том, что Снесарев очень далеко предвидел тенденции развития вооруженной борьбы, разви­тие эксплуатации человеческой психики в интересах войны, психо­логических процессов и состояний как отдельного человека, так и больших человеческих масс. В 1927 г. Снесарев стал профессором, в 1928 г. ему среди первых присваивается звание Героя Труда. В 1930 г.           арестован, приговорен к расстрелу, который заменен пребыванием в лагерях. В 1934 г. освобожден «условно-досрочно по состоянию здоровья». Умер 4 декабря 1937 г.; в 1958 г. реабилитирован.
  67. Он записывает в 1917 г. в своем дневнике: «Братоубийственной войной и репрессиями, массовыми расстрелами и голодом, насили­ем и принуждением» Россия превращена не в «социалистический рай», а в русское кладбище».
  68. В архиве сохранился следующий документ: «Записка И.В. Ста­лина К.Е. Ворошилову об изменении меры наказания А.Е. Снесаре- ву, приговоренному к ВМН по делу «Русского национального цен­тра и делу “Весна”» 1930 г. Текст записки: «Клим! Думаю, что можно хотя бы заменить Снесареву высшую меру 10-ью годами. И. Ста­лин». Эта записка была приобретена на аукционе англичанами за 6 тыс. фунтов стерлингов (автографы Л. Толстого и Д. Санд стоили гораздо дешевле).
  69. См. труды А.Е. Снесарева «Жизнь и труды Клаузевица. М.,2007; «Философия войны». М., 2003; «Северо-индийский театр (Военно-гео­графическое описание). В двух томах. 1903; «Индия как главный фак­тор в среднеазиатском вопросе»; «Индия. Страна и народ». В 1926 г. выходит первая часть — «Физическая Индия», к 1929 году готова вто­рая — «Этнографическая Индия», завершается третья — «Экономи­ческая Индия», активно идет работа над частью четвертой и после­дней — «Военная Индия». Изложенный им в «Афганистане» и «Вве­дении в военную географию» научно-практический метод составля­ет основу его геополитического исследования.
  70. Снесарев А.Е. Афганские уроки. Выводы для будущего в свете идейного наследия А.Е. Снесарева. М., 2003. С. 148-149.
  71. Там же. С. 142.
  72. Там же. С. 44.
  73. Там же. С. 43-44.
  74. Там же. С. 44.
  75. Там же.
  76. Там же. С. 46.
  77. Там же. С. 49-50.
  78. Там же. С. 50.
  79. Там же.
  80. Там же. С. 51.
  81. Там же.
  82. Там же. С. 65-66.
  83. Там же. С. 66-67.
  84. Там же. С. 67.
  85. Там же. С. 117.
  86. Там же. С. 118.
  87. С. 121.
  88. С.122.
  89. Там же. С. 128.
  90. Там же. С. 138, 141
  91. Там же.
  92. Там же. С. 142.